Лев Наумов – Гипотеза Дедала (страница 35)

Через несколько лет они с младшей дочерью кузнеца полюбили друг друга. Долго встречались, и, когда пришли к мастеру просить благословения, тот выгнал будущего литейщика во второй раз, а дочери пригрозил отцовским проклятием. Молодые ничего не могли поделать. Несколько раз сирота от бессилия пробовал побить кузнеца, но крепкий молотобоец легко отвешивал тумаков обозленному юнцу. Несчастный вновь и вновь возвращался в свой пустующий, холодный, покосившийся дом. Он погиб бы от тоски, горя и бедности, если бы его не спас… все тот же несостоявшийся отчим. Однажды кузнец впервые сам пришел к нему, чтобы объяснить, как делать из руды сплавы. Потом мастер позвал печника, и тот сложил горн-штюкофен. Более в пустом доме сироты никогда не было холодно.

Снедаемый чувством вины, вскоре кузнец отказался от работы с прежним литейщиком – пожилым человеком, трудившимся с ним рука об руку пятнадцать лет. Сославшись на то, что заказов все больше, потому ему нужен молодой и сильный партнер, он прервал давнее сотрудничество, как разрубил узел своим лучшим мечом. Старик вскоре умер от горя и бедности, будто к нему перешла судьба сироты. Он был обречен, более никто не соглашался с ним работать – все выбирали молодого протеже кузнеца.

Да, ирония в том, что люди воспринимали юного литейщика именно как протеже и даже как воспитанника мастера. Вскоре пошли пересуды о том, что он вдобавок приходится последнему зятем или, по крайней мере, отцом его внука. Все эти кривотолки, в отличие от слухов о мастерстве кузнеца, кровожадности вельможи, красоте несчастной дочери художника и робости рудокопов, были ложью. На самом деле отцом внука был ювелир.

Человек скользкий и малоприятный, но щедрый на подарки и знавший наизусть несколько сонетов, ювелир кружил головы многим девицам. Не устояла и старшая дочь кузнеца, подталкиваемая в его объятия страстными историями о любви, которыми с ней еженощно делилась страдающая от разлуки младшая сестра. В деревне ювелира ненавидели решительно все мужчины. Одни завидовали, другие безуспешно силились заставить его жениться на своих дочерях, племянницах и сестрах. Поразительно, но всякий раз ювелиру удавалось отыскать лазейку, откупиться или опровергнуть связь. Что же до наследницы кузнеца, то здесь и опровергать не пришлось, ведь вся деревня шептала, будто отец ребенка – литейщик, потому золотых дел мастер лишь поддерживал этот слух.

Когда кузнец принес ему недавно выкованный клинок, эфес и детали рукояти, ему пришлось бороться с яростным желанием вонзить меч в сердце обидчика их семьи. По дороге он вспомнил рассказы деда: в старину было принято остужать воинственный металл не в воде, а в крови, тем самым придавая ему прочность и кровожадность. Но клинок был уже холоден, остывала и ярость мастера. Кузнец думал о том, какая странная штука – жизнь: литейщик хочет жениться на младшей дочери, но отец сам против. В то же время он был бы рад, чтобы на старшей женился ювелир, но тот не соглашается. Кого мастер мог в этом винить? Конечно же ювелира – именно он нарушал его желания, тогда как литейщик бессильно повиновался. Исполненный ненависти и презрения, кузнец передал несостоявшемуся зятю выкованные детали, а также рисунки заказчика и причитающуюся часть золота.

Ювелир работал над клинком долго. При всех человеческих недостатках и пороках он был выдающимся искусником, потому-то молотобоец, пересиливая себя, и пришел к нему. Меч, ножнами для которого вполне могло стать его тело, полюбился ювелиру. Позже, на смертном одре, он будет рассказывать своему внуку об этом клинке как о лучшем из того, что ему довелось сотворить. Мастер воспроизвел рисунки заказчика и нанес на металл изображение святого Георгия. Закончив труд, он взглянул на поверженного змия, на безумный оскал коня, на кровавый рубиновый крест, венчавший рукоять, и испугался мрачного совершенства ансамбля.

Меч был почти готов, в его судьбе оставалось принять участие лишь одному человеку – настоятелю монастыря, находившегося чуть выше в горах. Купец привез и отдал ему клинок завернутым в тряпицу, вместе с одной причитавшейся золотой монетой. Монах тоже подивился красоте изделия, хотя вслух ничего не сказал. Уже начав ритуал освящения оружия, он обратил внимание на едва заметное клеймо кузнеца, и ненависть вспыхнула в его сердце. По сану он не мог, не должен был испытывать подобных чувств, но все-таки под рясой были плоть и кровь слабого грешного человека. Он терял самообладание, когда вспоминал о мастере, с которым его брат, старый литейщик, проработал пятнадцать лет. О том, кто самого родного ему человека обрек на голодную и несчастную смерть… Настоятелю надлежало вложить в эфес святые мощи, но, глотая слезы, он не смог с собой совладать и запечатал рукоять пустой.

Несчастный, монах ненавидел себя за этот поступок ничуть не меньше, чем кузнеца. Впрочем, нет, в то же мгновение его ненависть к последнему приумножилась многократно. Мастер стал не только убийцей брата, он погубил и его собственную праведную душу, не выдержавшую искушения мелочной опосредованной местью. Едва не плача, священник вернул меч купцу. Пока тот не скрылся в подлеске, настоятель боролся с собой, чтобы не окликнуть его и не признаться в обмане, в том, что рукоять пуста…

Тут монах ошибался. Меч вовсе не был порожним. Пусть его не питал дух, исходящий от святых мощей, но он был наполнен. Клинок буквально пылал ненавистью, болью и страданиями всех тех людей, которые создавали его.

Дружба 1

Тати и Марсель познакомились очень давно. Быть может, даже слишком… «Столько не живут!» – неоднократно повторял Тати, давясь смешком или устрицей, когда друзья обедали в компании. После этих слов все сидящие за столом, как правило, начинали хохотать. Кроме Марселя, он слишком часто думал о смерти и потому воспринимал такие шутки болезненно.

Тати любил рассказывать во множестве подробностей о том, что знакомы были еще их родители, а точнее, матушки, которые частенько вместе прогуливались по саду Тюильри, прикрываясь от солнцепека изящными зонтами, изготовленными у месье Фонтена. Так оратор подводил к главному и довольно смехотворному своему выводу: они подружились, будучи еще в утробах! Захмелевшие от аперитива слушатели вздыхали и с умилением смотрели на Тати и Марселя. Только у последнего этот сюжет не вызывал энтузиазма. Он попросту отказывался верить в то, что его родительница, робкая и болезненная жена не особо преуспевающего врача, была подругой дородной аристократки, имевшей шестерых детей и говорившей трубным голосом. Почему не та, не другая никогда сами не вспоминали и не рассказывали об этих сомнительных прогулках? Марсель не мог даже представить мать Тати шагающей через мост Руаяль к саду Тюильри… Она же вообще никогда не ходила пешком! Ему трудно было вообразить, как эти две женщины, жизни которых не имели совсем ничего общего до тех пор, пока не подружились их сыновья, покупали зонты в магазине одного и того же парижского мастера. Нет, действительно, с чего бы его матушка, болезненно экономившая на всем, стала переплачивать Фонтену втридорога? И почему Марсель сам никогда не видел дома упомянутый зонт?..

Все это была мифология вокруг их чудесной, искренней и редкой дружбы, которую стремительно насаждал Тати. Его истории безоговорочно принимались за чистую монету и довольно быстро стали предметом постоянных пересудов в обществе уже хотя бы потому, что каждый человек – по крайней мере, мужчина – был не прочь найти себе товарища, похожего на одного из них, какими они представали в многочисленных побасенках. Марсель же всего этого не любил, поскольку ему была важна сама дружба, а не бесконечные разговоры вокруг нее.

Можно ли было этих двоих в действительности назвать друзьями? Скорее все-таки да – в том ни к чему не обязывающем смысле, в каком это слово используется повсеместно в наши дни. То есть никто из них не убил бы подлеца, опорочившего возлюбленную другого, но долгие годы вечерами они мило играли в карты. Собственно, еще в студенчестве на почве робберного бриджа эти двое и сошлись, хотя знакомы были, правда, с детства.

Несколько месяцев в Сорбонне ходили слухи о двух учащихся, которые отличались феноменальным мастерством игры, прежде чем Тати и Марсель встретились за карточным столом. Почти два с половиной года они сражались друг против друга, пока наконец, возвращаясь через мост Сен-Мишель после ночной игры, не решили, что лучше им играть в паре, ведь в университете появляется все больше достойных визави из числа новых студентов.

Впрочем, игрой их дружба не ограничивалась. Любознательные, активные и молодые, они смотрели на мир широко раскрытыми глазами. Много читали, но разные книги. Будучи весьма непохожими людьми, Тати и Марсель почти никогда не сходились в оценке того или иного произведения. Когда одному удавалось уговорить другого познакомиться с каким-нибудь романом, второй потом плевался месяц. Аналогично и с другими видами искусств: друзья постоянно посещали выставки, спектакли и концерты, но всякий раз довольным оставался только кто-то один.

Можно подумать, что это создавало для их дружбы определенные трудности, но на деле, наоборот, позволяло избежать многих проблем, конфликтов и даже давало преимущества. Например, им всегда нравились совершенно разные женщины, потому они никогда не ссорились из-за противоположного пола, а, напротив, частенько выручали, становились подспорьем друг для друга в амурных делах.