И нет никого, кто способен нажать на курок.
Моя голова — перекресток железных дорог.
1984
(Приводится по распечатке Людмилы Воронцовой, 1984)
Час прилива / Мёртвый сезон
Час прилива пробил.
Разбежались и нырнули.
Кто умел — тот уплыл.
Остальные — утонули.
А мы с тобой отползли
И легли на мели
Мы в почетном карауле.
Мы никому не нужны.
И не ищет никто нас.
Плеск вчерашней волны
Повышает общий тонус.
У нас есть время поплевать в облака.
Есть время повалять дурака
Под пластинку «Роллинг стоунз».
Безнадежно глупа
Затея плыть и выплыть первым.
А мы свои черепа
Открываем, как консервы.
На песке расползлись
И червями сплелись
Мысли, волосы и нервы.
Это — мертвый сезон.
Это все, что нам осталось.
Летаргический сон,
Унизительный, как старость.
Пять копеек за цент —
Я уже импотент,
А это больше, чем усталость.
Девяносто заплат...
Блю-джинс добела истерты.
А наших скромных зарплат
Хватит только на аборты.
Но, как прежде, звенят
И, как прежде, пьянят
Примитивные аккорды.
Час прилива пробил.
Разбежались и нырнули.
Кто умел — тот уплыл.
Остальные — утонули.
А мы с тобой отползли
И легли на мели
Мы в почетном карауле.
1984
(Приводится по распечатке Людмилы Воронцовой, 1984)
Толоконные лбы
Толоконные лбы!
Кто из нас смог разобраться,
Где храм, а где хлам?
В этом городе жуткий насморк,
Носовые платки по углам.
Лето-осень 1984
(Приводится на основании фонограммы 17–19 сентября 1984)
Дым коромыслом
Голоден стыд. Сыт азарт.
Динамит да фитиль вам в зад!
Сырые спички рядятся в черный дым.
Через час — бардак. Через два — бедлам.
На рассвете храм разлетится в хлам.
Но мы не носим часы.
Мы не хотим умирать 
