А внутри по-прежнему тесно...
Вот тебе медовая брага —
Ягодка-злодейка-отрава.
Хочется — качайся налево.
Хочется — качайся направо[43].
Вот и посмеёмся простуженно.
А об чем смеяться — неважно.
Если по утрам очень скучно,
А по вечерам — очень страшно.
Всемером ютимся на стуле.
Всем миром на нары-полати.
Спи, дитя моё, люли-люли.
Некому берёзу заломати.
Октябрь 1984
(Приводится по правленной автором распечатке)
Рождественская
Крутит вьюга фонари на реке Фонтанке.
Спите, дети... До зари с вами добрый ангел.
Начинает колдовство домовой-проказник.
Завтра будет рождество. Завтра будет праздник.
Ляжет ласковый снежок на дыру-прореху.
То-то будет хорошо. То-то будет смеху.
Каждый что-нибудь найдет в варежках и в шапке.
А соседский Васька-кот спрячет цап-царапки.
Звон-фольга, как серебро. Шелковые банты.
Прочь бумагу! Прочь перо! Скучные диктанты.
Замелькают в зеркалах платья-паутинки.
Любит добрая игла добрые пластинки.
То-то будет хорошо... Детям на потеху
Дед Мороз несет мешок золотых орехов[44].
Будем весело делить дольки мандаринов.
Будет радостно кружить елка-балерина.
Побегут из-под руки клавиши рояля.
И запляшут пузырьки в папином бокале.
То-то будет хорошо. Смеху будет много...
Спите, дети, я пошел. Скатертью тревога...
Октябрь 1984
(Приводится по рукописи)
Музыкант
С восемнадцати лет
Он играл что попало
Для крашеных женщин и пьяных мужчин.
Он съедал в перерывах по паре холодных котлет.
Музыкант полысел.
Он утратил талант.
Появилось немало морщин.
Он любил тот момент,
Когда выключат свет и пора убирать инструмент.
А после игры,
Намотав на кулак электрические шнуры,
Он вставал у окна.
И знакомый халдей приносил ему рюмку вина.
Он видел снег на траве.
И безумный оркестр собирался в его голове.
Возникал дирижер.
Приносил лед-минор и горячее пламя-мажор.
Он уходил через черный ход,
Завернув килограмм колбасы
В бумагу для нот.
Он прощался со мной.
Он садился в трамвай.
Он, как водится, ехал домой.
И из всех новостей
Самой доброй была
Только весть об отъезде детей. 
