Лев Лосев – Эзопов язык в русской литературе (современный период) (страница 42)

2. Ни при каких обстоятельствах обычный редактор при издательстве не может считаться привилегированным членом советского общества. Часто он бывает в какой-то степени образованнее, чем его начальство, и защищает интересы автора, но на практике 90% цензорской работы валится на его низкооплачиваемые плечи. Постоянная его присказка – «это не пропустят».

3. В редколлегию входят высокооплачиваемые специалисты, всегда назначенные партийными органами (представитель Отдела пропаганды и агитации всегда включается в нее автоматически). Благодаря сравнительно высокому интеллекту ее участников это именно редакционная коллегия: она очень часто «заворачивает» какую-нибудь ересь, которая проскочила бы на других стадиях цензуры.

4. Он назначен партией – и всегда особо внимателен: ведь на нем лежит тяжелое бремя ответственности за любую идеологическую недоработку.

5. Строго говоря, именно на этой стадии с формальной точки зрения совершается цензурирование. Официальным цензурным органам в последние годы добавили работы, поручив им блюсти чистоту соцреалистической эстетики.

6. В особых, специально оговоренных случаях произведение должно проходить дополнительную цензуру в том или ином государственном ведомстве. Например, если в сюжете упоминаются пограничники или работа разведки, свое одобрение должен дать КГБ; если армия – Министерство обороны. Автор настоящей работы однажды должен был по указанию редактора получить в Министерстве рыбного хозяйства СССР разрешение на публикацию детского рассказа: в рассказе невзначай говорилось, что отец главного героя был рыболовом и работал в северном Атлантическом океане.

7. На практике партийная цензура осуществляется на каждом шагу – начиная с редакции, партийные организации представлены в каждом цензурном ведомстве. Более того, партийные отделы агитации, пропаганды и культуры постоянно следят за работой других ведомств и обладают решающим голосом.

По ночам,       когда все резче, все контрастней свет и мгла, бродит женщина у речки за околицей села. Где-то гавкают собаки, замер катер на бегу. Да мерцает белый бакен там, на дальнем берегу. Там, в избе на курьих ножках, над пустыней зыбких вод, нелюдимо, в одиночку тихий бакенщик живёт. У него здоровье слабо — что поделаешь, бобыль! У него дурная слава — то ли сплетня, то ли быль. Говорят, что он бездельник. Говорят, что он – того… Говорят, что куча денег есть в загашне у него. В будний день, не тронув чарки, заиграет песню вдруг… И клюют седые чайки у него, у черта, с рук! Что ж глядишь туда, беглянка? Видно, знаешь только ты, как нелепа эта лямка, как глаза его чисты, каково по зыбким водам, у признанья не в чести, ставить вешки пароходам об опасностях в пути! Ведь не зря ему, свисая с проходящего борта, машет вслед: – Салют, Исаич! — незнакомая братва. И не зря,       боясь огласки, ты от родичей тайком так щедра была на ласки с неприкаянным дружком. Это только злые сводни да угрозы старых свах виноваты, что сегодня вы на разных берегах. Никуда ты не схоронишь всё раскаянье свое, что польстилась на хоромы да на сытое житье. Ты теперь как в райской пуще. Что ж постыл тебе он вдруг — твой законный,            твой непьющий, обходительный супруг? Видно, просто сер и пресен белый свет с его людьми без былых раздольных песен, без грустиночки в любви!