Лев Лосев – Эзопов язык в русской литературе (современный период) (страница 26)
5.4.2. Тридцать лет спустя читательскому воображению предстояло проделать уже более значительную работу, чтобы зарегистрировать и расшифровать примененный в художественном произведении эзоповский эллипсис. В романе Виктора Некрасова «В окопах Сталинграда», в четвертой главе второй части, описывается интерьер землянки командира роты Карнаухова, в том числе: «На стенке календарь с зачеркнутыми днями, список позывных, вырезанный из газеты портрет Сталина и еще кого-то – молодого, кудрявого, с открытым симпатичным лицом»226.
Выясняется, что «молодой, кудрявый» – это любимый писатель Карнаухова Джек Лондон. В двадцать четвертой главе той же части герой, после гибели Карнаухова, забирает себе на память некоторые вещи убитого друга: «Портрет Лондона я вешаю над столиком, ниже зеркала»227. Читатель, помнящий о
5.4.3. В литературе 1960‑х годов применение этого приема, как правило, осторожнее, глубже, хотя содержание, зашифрованное эзоповски и обозначенное эллипсисом, значительно шире – историчнее и трагичнее.
В рассказе Юрия Трифонова «Голубиная гибель» («Новый мир». 1968. № 1) описывается несколько лет из жизни одной московской коммунальной квартиры. Внешне сюжет строится на следующей истории: пожилой рабочий Сергей Иванович и его жена Клавдия Никифоровна стали прикармливать прилетающего к ним на балкон голубя. Прирученный голубь обзавелся семейством. Старики привязались к птицам. Но начались жалобы от других жильцов в доме: от голубей грязь. Сергей Иванович несколько раз пытался отвадить голубей, те неизменно возвращались, и старик вынужден был уничтожить птиц (сцена возвращения домой пьяного Сергея Ивановича после расправы с голубями перекликается с рассказом Чехова «Нахлебники»).
Относительно немного текста уделено в рассказе соседям стариков по квартире, они упоминаются только, словно бы, ради полноты бытописания. Соседи – интеллигенты, муж работает «в самой главной библиотеке». Однажды ночью приехали люди и арестовали библиотекаря Бориса Евгеньевича. Но этот эпизод подан в рассказе как маргинальный, голубиный конфликт все время остается в центре повествования.
Так же мимоходом упоминается далее, что семью библиотекаря переселили «куда-то на край Москвы». Потом «еще одно лето прошло, объявили амнистию, Сергею Ивановичу назначили пенсию». Рассказ заканчивается символической деталью – ушедший на пенсию Сергей Иванович уже больше не привязывается ни к какому живому существу, теперь его хобби – плести корзиночки, не из лозы – из полиэтилена.
В структуре рассказа все узловые моменты выражены эллипсисами. Вернувшись домой, пьяный Сергей Иванович умалчивает о том, что именно он сделал с голубями; как параллель этому, мы так и не узнаем, чем завершилась судьба библиотекаря и его семьи. В рассказе, построенном как тщательно детализированная хроника, не упомянуто историческое событие, предшествовавшее объявлению амнистии и новому закону о пенсиях: смерть Сталина. Любопытно отметить попутно, как точно писатель использует здесь неопределенно-личную форму вслед за «еще одно лето прошло» – «объявили амнистию, <…> назначили пенсию»; государственные акции в сознании простого русского человека приравнены к явлениям природы, их источник представляется таким же таинственным, как и то, что управляет сменой времен года; старение и приближение естественной смерти уравниваются с арестом и насильственной гибелью – ни на то, ни на другое человек повлиять не может, всем управляют упрятанные в эллиптической грамматической конструкции «они», которые арестовывают и объявляют амнистии, выдают зарплаты и отправляют на пенсию.
В том же 1968 году в № 7 «Нового мира» были напечатаны «Плотницкие рассказы» Василия Белова. В них мы сталкиваемся с аналогичным применением эллипсиса (у писателя, весьма далекого от Трифонова эстетически). В главах XIII и XIV Авенир Созонков рассказывает о своей комсомольской молодости, о том, как он сбрасывал колокол с колокольни деревенской церкви «да еще и маленькую нужду оттудова справил», как выдан был ему наган – доверенному лицу советской власти, организатору колхоза. Основное же содержание его хвастливых историй – как он вымогал у крестьян бесплатное угощение, требуя к тому же, чтобы они унижались перед ним, как он пригрозил не пожелавшему унизиться Федуленку объявить его кулаком, потому что «у него две коровы, два самовара». Что случилось с Федуленком в дальнейшем, не говорится, а Созонков до старости продолжает считаться главным активистом в деревне, он непременный «секлетарь» колхозных собраний.
Выслушав рассказ Созонкова, автор (первое лицо повествования) смотрит в окно:
Дом Федуленка, где была когда-то контора колхоза, глядел пустыми, без рам, окошками. Изрешеченная ружейной дробью воротница подвальчика с замочной скважиной в виде бубнового туза висела и до сих пор на одной петле. На князьке сидела и мерзла нахохленная ворона, видимо, не зная, что теперь делать и куда лететь. По всему было видно, что ей ничего не хотелось делать228.
Эллипсис: сообщение о дальнейшей судьбе Федуленка и его семьи опущено, но мы знаем, что в своем доме он не жил (там «была когда-то контора колхоза») и что новые хозяева дома отличались от трудолюбивого и исполненного достоинства Федуленка – дом пропал от пренебрежения и вандализма. Упоминаемая в заключение отрывка ворона – традиционный русский символ запустения, поражения, смерти.
5.4.4. В заключение стоит упомянуть и ту ауру эллиптичности, которая возникает в целом корпусе произведений отдельных писателей просто в силу того факта, что они последовательно воздерживались от тем и трактовок, навязываемых большинству правящей идеологией (например, Пришвин, Паустовский).
5.5.
Как мы показали на примере эзоповского пародийного использования пушкинского «Пророка» и «Размышлений у парадного подъезда» Некрасова, нередко сохраненные в целости строки оригинала начинают выступать в качестве эзоповских цитат, то есть автор, использующий цитату, наполняет ее содержанием, отличающимся от вложенного в нее ее непосредственным автором. То же делается порой и в прямой, не пародийной форме. Например, в стихотворении Наума Коржавина «Вариации из Некрасова»:
(Выделенные нами строки – прямая цитата из Некрасова, его вошедшая в поговорку характеристика русской женщины230.)
5.5.1. В публицистике излюбленным еще с XIX столетия и до сих пор широко употребляемым приемом эзоповского использования цитат служит приведение высказываний идеологических противников режима в обрамлении идеологически правильных, с точки зрения русской цензуры, аргументов. Причем последние выражаются в столь нарочито банальной форме, что не воспринимаются читателями всерьез, играют лишь экранирующую роль231. № 12 серого и ортодоксального журнала «Москва» стал в 1968 году эзоповским бестселлером не только из‑за опубликованного в нем цитированного в этой главе стихотворения Липкина, но и благодаря рецензии В. Архипенко на книгу американского советолога Дж. Биллингтона The Icon and the Axe. В рецензии на фоне, возможно, намеренно невыразительных опровержений критика сверкали милые сердцу диссидентов перлы цитат:
(Ленина) не интересовала правда ни в одном из двух ее значений: ни в смысле научного факта (правда – истина), ни в смысле нравственного принципа (правда – справедливость).
Ленин «тщательно» порывает с верой в существование объективных нравственных законов человеческого поведения.
Ясное индуктивное мышление современного научного духа (перевод! –
Здесь мы имеем дело с особенной разновидностью эзоповских цитат, своего рода ЭЯ наизнанку: вместо намека, обычно лежащего в основе ЭЯ, появляется возможность называния вещей своими именами.
(Этот литературный феномен стоит в прямой связи с явлением колоссального социального значения, которое следует учитывать всем исследователям русской интеллектуальной жизни советского периода: при том, что прямой доступ к источникам, особенно в области философии и социальных дисциплин, для большинства русской читающей публики закрыт, русские интеллектуалы научились публиковать и извлекать массу информации из монографий и статей, мнимо или подлинно направленных
В заключение этой секции хочется привести один эпизод использования эзоповской цитаты, ярко запечатлевшийся в памяти автора этих строк. В Ленинградском Большом драматическом театре им. Горького была премьера спектакля «Горе от ума», поставленного по комедии Грибоедова Г. А. Товстоноговым. Спектакль начался так: в зале погас свет, и луч прожектора осветил на занавесе слова, нечто вроде эпиграфа: