Лев Лопуховский – Прохоровка. Без грифа секретности (страница 69)
О том, что Манштейн не отказался от своего плана по окружению и разгрому 5-й гв. ТА, свидетельствует ориентировка Г. Гота, полученная штабом 2-го тк СС в 22.45 12 июля:
Однако еще 11 июля командование вермахта, узнав о наступлении войск Западного и Брянского фронтов (разведку боем, предпринятую на широком фронте, оно приняло за начало наступления), сделало вывод:
Начавшееся 12 июля решительное наступление двух советских фронтов и наличие в полосе Воронежского фронта крупных резервов поставили перед гитлеровским командованием вопрос о целесообразности продолжения операции «Цитадель». Для его решения в ставку Гитлера 13 июля были вызваны командующие группами армий «Юг» и «Центр». На совещании Гитлер сообщил им о том, что операцию необходимо прекратить. Он также запретил вводить в сражение 24-й тк, так как к этому времени уже стало известно о подготовке советского Южного фронта к наступлению против немецкой 1-й танковой армии. Тем самым создавалась серьезная угроза южному флангу ГА «Юг».
В итоге противник перешел к обороне перед всем Воронежским фронтом, за исключением полосы обороны 69-й армии, где Манштейн решил провести операцию с ограниченной целью. Задача 2-го тк СС на 13 июля была изменена: вместо наступления против танковых соединений русских у Прохоровки главной целью ставится окружение и разгром соединений, оборонявшихся в междуречье рек Липовый Донец и Северский Донец.
13 июля Василевский в своем докладе в Ставку сделал вывод, что «противник перенес направление главного удара несколько восточнее — на прохоровское направление и вспомогательный удар продолжает наносить со стороны Мелихово на Ржавец и далее на Прохоровку, где он, по-видимому, имеет намерение объединить свои удары.
Не исключено, что противник попытается нанести удар в направлении Лучки, Шахово и далее на север. Мероприятия по отражению этого удара намечены»{398}. Доложив, что противник сосредоточил в районе Покровка — Яковлево не менее 300 танков и что авиация и радиоразведка обнаружили выдвижение танковой и мотодивизии противника в район Белгорода, Василевский и Ватутин просят Сталина усилить фронт:
«Таким образом, противник сосредоточил против Воронежского фронта основную массу своих подвижных соединений. Разгром этих подвижных войск противника означал бы крупное поражение противника.
Однако для разгрома противника нужно срочно создать еще большее превосходство сил, так как имеющихся, как показал опыт боев, сил для решительного окружения и разгрома противника недостаточно. Войска фронта на основных направлениях 13.07.43 г. продолжают наносить контрудары.
Просим:
1. Срочно усилить фронт и передать в наше подчинение 4 гв. танковый корпус Полубоярова и мехкорпус Саломатина.
2. Дать на усиление авиации фронта один штурмовой авиакорпус.
АЛЕКСАНДРОВ ВАТУТИН ХРУЩЕВ»{399}.
Напомним, что фронт в ходе операции уже получил семь корпусов, из них четыре танковых и один механизированный. В ответ на очередную просьбу Ватутина Сталин вместо просимых трех корпусов прислал маршала Г. К. Жукова, видимо, посчитав такую замену равноценной{400}. А если серьезно, Верховный Главнокомандующий ожидал более весомых результатов от ввода в сражение двух армий, в составе которых было свыше 100 тысяч солдат и офицеров и более 700 танков и САУ. Он был явно недоволен развитием событий на Воронежском фронте. Интересно было бы ознакомиться с содержанием переговоров А.М. Василевского с И.В. Сталиным. Почему это Сталин вдруг позвонил Жукову на командный пункт Брянского фронта, войска которого только что перешли в наступление, и приказал ему немедленно вылететь в район Прохоровки, разобраться в обстановке и принять на себя координацию действий Воронежского и Степного фронтов? Ясно, что это было связано с неудачей контрудара фронта и большими потерями 5-й гв. танковой армии.
Заместитель Верховного Главнокомандующего маршал Г.К. Жуков прибыл на командный пункт Н.Ф. Ватутина утром 13 июля. Маршалу А.М. Василевскому было приказано отбыть на Южный фронт. Перед его отъездом на КП фронта было проведено совещание, на котором также присутствовал и командующий Степным фронтом И.С. Конев. Была всесторонне рассмотрена обстановка, сложившаяся к исходу 12 июля, и итоги контрудара. «Было решено, — вспоминает Г.К. Жуков, — чтобы добиться лучших условий для контрнаступления фронтов, еще энергичнее продолжать начатый контрудар, с тем чтобы на плечах отходящего противника захватить ранее занимавшиеся им рубежи в районе Белгорода»{401}.
Но какими силами? Только один 29-й тк потерял 12 июля сгоревшими, подбитыми, подорвавшимися на минах и вышедшими из строя по техническим причинам порядка 170 танков и САУ. В корпусе к 13.00 13 июля в, строю оставался всего 51 танк (из них легких — 31), в 18-м тк — 33 танка, из них легких — 18, во 2-м гв. тк — 80 танков, во 2-м тк — 44, в 5-м гв. мк — 148, в том числе 1 °CАУ. Фактически танковые корпуса, кроме 2-го гв. тк и 5-го гв. мк, могли решать только ограниченные задачи. Чтобы продолжать контрудар, надо было восстановить их боеспособность. По свидетельству командарма, только в первые дни встречного танкового сражения (позднее он уточнит — за первые два дня) ремонтный фонд армии составил около 420 танков, из них 112 имели незначительные повреждения, которые устранялись тут же, и машины возвращались в строй.
О степени доверия к словам П.А. Ротмистрова можно судить по его рассказу о ночи с 12 на 13 июля: «Противник вел себя как-то странно. В его расположении раздавались взрывы. Потом выяснилось, что немцы подрывали свои подбитые танки, которые нельзя было эвакуировать»{402}.
В словах командарма нет никакой логики: зачем это врагу понадобилось уничтожать свои подбитые танки, да еще в своем расположении? Наоборот, противник стремился уничтожить наши подбитые машины, оставшиеся на его территории и на линии соприкосновения сторон. На этот счет командиры частей и соединений имели строгий приказ командования ГА «Юг» о немедленном уничтожении всех захваченных подбитых танков противника, которые невозможно больше использовать, отремонтировать или эвакуировать, чтобы они снова не попали во вражеские руки. Кстати, Н.С.Хрушев, докладывая 24 июля по ВЧ Сталину о результатах операции, был вынужден признать, что «поле боя осталось за противником — почти все поврежденные советские танки были немцами подорваны или сожжены, тогда как немецкая техника эвакуирована»{403}.
А вот что писал Ротмистров Жукову 20 августа 1943 года: «Противник все свои подбитые танки, как правило, эвакуирует, а наши танкисты этой возможности зачастую бывают лишены, в результате чего мы много теряем на этом в сроках восстановления танков. Одновременно в тех случаях, когда поле танковых боев на некоторый период остается за противником, наши ремонтники взамен своих подбитых танков находят бесформенные груды металла, так как в этом году противник, оставляя поле боя, все наши подбитые танки взрывает»{404}. Понятно, что правдивые мемуары не пропустила бы советская цензура. Но зачем же так передергивать карты? В приличном обществе подобные вещи называют подлогом, независимо от того, кто или что толкнуло на это автора.
В ходе боя, особенно ночью, командиры частей и ремонтные органы принимали все меры для скорейшей эвакуации поврежденных боевых машин. В этом отношении противник находился в лучших условиях, поскольку все его подбитые танки остались на удерживаемой им территории — еще одно свидетельство того, что никакой сквозной атаки, как это изобразил Ротмистров, не было. Наши подбитые машины остались на поле боя и в зоне досягаемости огневых средств противника. Поэтому организовать эвакуацию их оказалось весьма непросто. При обнаружении попыток эвакуировать подбитые танки противник немедленно открывал минометный и пулеметный огонь. Сейчас трудно представить, как это танкистам 18-го тк удалось удержаться на захваченном пятачке, простреливаемом с трех сторон, в том числе и с высоты 226.6 из-за реки. В течение 13 июля безвозвратные потери корпуса возросли с 35 до 55 танков. К исходу этого дня удалось эвакуировать 25 танков Т-34 и 16 Т-70. В 31-й тбр 29-го тк в ночь на 13 июля из 44 находившихся на поле сгоревших и подбитых танков смогли эвакуировать лишь 5 танков Т-34. При этом погибли три человека, в том числе помощник командира 278-го тб по технической части инженер-капитан Сомкин, четверо были ранены.
Эвакуацией и транспортировкой поврежденных танков и САУ занимались роты технического обеспечения бригад и личный состав танковых батальонов. На удалении в 3—10 км от переднего края были развернуты два армейских, три корпусных и девять бригадных сборных пунктов аварийных машин (СПАМ), между которыми были распределены все ремонтно-эвакуационные средства. На СПАМы бригад стягивались танки, требующие для своего ремонта не более 10–15 часов, на СПАМы корпусов — до 2 суток ремонта, остальные эвакуировались на армейские пункты. Для этого применялись трактора «Коммунар», а также артиллерийские тягачи «Коминтерн», «Сталинец-2». Недостаточно мощные трактора и тягачи имели большие габариты и не были защищены броней. Но и их не хватало. Поэтому для эвакуации использовались также боевые танки Т-34. Позднее Ротмистров поднял вопрос об усилении танковых частей эвакуационными средствами.