Лев Линьков – Капитан "Старой черепахи" (страница 15)
В конце концов вся команда была укомплектована. Она состояла из бывалых военных моряков, соскучившихся по морю сильнее, чем когда-то они скучали по дому.
Правда, с профессиональной точки зрения у новой команды был один весьма существенный недостаток: кроме Ермакова, никто из них в прошлом не плавал на парусных судах, но этот недостаток могла восполнить лишь практика.
Репьев был включен в экипаж по приказу Губчека.
— Он не плавал дальше Лузановского пляжа, — сказал Никитин, — но зато большевик-подпольщик и будет тебе хорошим оперативным помощником.
Впервые увидев Репьева, Ермаков удивленно поднял брови. Это был тот самый человек в кожаной тужурке, который месяц назад в вагоне потребовал от него и от Ковальчука документы и бесстрашно прыгнул вслед за Лимончиком.
При дневном свете Репьев показался еще более сутулым и невероятно худым. И как в таком хлипком теле держится такая храбрая душа!
— Вам передали ваш фонарик? — осведомился Андрей. — Я сдал его тогда коменданту вокзала.
— Благодарю, получил, — ответил Репьев баритоном, так мало подходившим к его внешности.
— А вы знаете, кто тогда от вас убежал?
— Знаю. Товарищ Никитин рассказал мне о вашей стычке в кабаке. — Репьев, улыбаясь, поглядел на синяк, все еще украшавший щеку Андрея.
— Вы знакомы? Тем лучше. — Никитин закурил козью ножку. — Сегодня Макар Фаддеевич закончит свои дела и завтра будет у тебя на «Валюте».
Репьев распрощался и ушел.
— Хлюпок больно, не выдержать ему моря, — высказал Андрей свои опасения.
И зачем вообще на такой шхуне, как «Валюта», помощник? Может быть, председатель думает, что Ермаков не справится?
— Если хотите установить надо мной контроль, так неужто не нашлось крепкого человека?
— Насчет контроля ты говоришь ерунду. Небось ты не царский офицер. Если бы тебя следовало контролировать, мы бы не затевали с тобой разговора, — ответил Никитин. — А что до остального — цыплят по осени считают...
Глава IV
По случаю предстоящего выхода «Валюты» в море старик Ермаков созвал гостей: шутка ли, сын открывает в Одессе навигацию!
Андрей привел с собой Павла Ивановича Ливанова. Ковальчук остался дежурить на шхуне. Репьев от приглашения отказался: «Мне надо сходить в Губчека».
Мать усадила сына между собой и Катюшей Поповой.
Андрей несказанно обрадовался ее приходу. Он никак не ожидал, что после первой неприятной встречи она согласится прийти к ним.
— Это я ее, курносую, уговорил, — посмеиваясь, сказал отец.
Здороваясь, Катя.крепко, по-мужски, пожала руку, Андрей отметил про себя, что ладони у нее стали грубые, мозолистые. Он обратил также внимание на то, что одета она очень просто, даже бедно: синяя фуфайка, черная узенькая юбка, парусиновые туфли на низком каблучке. «Трудно, наверное, ей одной жить...»
Андрей так пристально разглядывал девушку, что она смутилась и покраснела:
— Вы всегда так смотрите на гостей?
Андрей с горечью услышал это «вы» и не сразу нашел ответ.
— Да... то есть я хотел сказать... Я хотел спросить... где вы работаете?
— В порту, — ответила она. — Я часто вас вижу, вы всё спешите.
— Как воробей, — пошутил Андрей.
Анна Ильинична приветливо потчевала собравшихся:
— Кушайте, дорогие гости! Угощение не бог весть какое, чем богаты, тем и рады.
— Самое что ни на есть пролетарское угощение, — ухмыльнулся Роман Денисович.
На тарелках лежали початки вареной кукурузы, ячменные лепешки, соленые помидоры и жареная камбала.
Глядя на хитро подмигнувшего Ливанова, Андрей предложил выпить за старых моряков, которые, несмотря на все невзгоды, не забывают моря.
— Теперь оно наше, пролетарское, и любить его надо вдвойне.
— Как я свою старуху, — громко засмеялся отец, наполняя рюмки. — За полвека перевалило — еще крепче полюбил... Не унывай, Андрей, Петр Великий тоже с ботика начинал!
Роман Денисович быстро захмелел. Склонив набок голову, он ласково обнял Анну Ильиничну и запел надтреснутым голосом:
Внезапно оборвав песню, отец повернулся к сыну:
— Эх, Андрей, Андрей, счастье тебе великое выпало — плавать. Только вот ты спросил бы в своей Губчека: думают они Лимончиком всерьез заняться? Вчера ночью у Тихоновых, на Портофранковской, его молодчики дом подпалили: зачем-де сын в коммунисты записался...
Гости рассказывали о своем житье-бытье, вспоминали старых знакомых, многие из которых погибли на фронтах гражданской войны, расспрашивали Андрея о потоплении Черноморского флота, обороне Царицына. И он, обычно скупой на слова, говорил обстоятельно, с увлечением, ловя.себя на мысли, что говорит так для нее, для Кати...
Далеко за полночь Ермаков пошел проводить ее домой. Павел Иванович, которого он из вежливости пригласил прогуляться, ответил, что-де ему недосуг, без него на «Валюте» может «испариться» машинное масло...
Ночь выдалась теплая. С высокого безоблачного неба светила полная луна. Длинные черные тени от домов и деревьев перечеркивали улицу.
Девушки, с которыми Андрею приводилось встречаться за годы войны, — работницы, рыбачки, сестры милосердия, фельдшерицы, сотрудницы штабов — любили его за веселый, хотя и вспыльчивый характер, и он чувствовал себя с ними свободно. Они понимали его грубоватые шутки и не сердились на них.
Но вот сейчас, идя рядом с Катюшей, он не знал, о чем говорить. Словно какая-то тень стала между ними, и не было уже прежней простоты и откровенности. Она совсем не похожа на других девушек, которых он знал, она серьезная, нет, это было не то слово, — не серьезная, а строгая, и в то же время какая-то застенчивая, и, может быть, именно поэтому она так дорога ему. Андрей хотел сказать, что по-прежнему любит ее, но. не решался. Удивительно, как еще она согласилась, чтобы он проводил ее.
— Вы давно в партии, Андрей Романович? — неожиданно спросила Катя. — Я сразу догадалась, что вы большевик.
— Почему? — удивленно поглядев на нее, спросил Андрей.
— Вы... — Катя хотела сказать, что любит смелых, прямых людей, каким показался ей сегодня Андрей, и что она горда им.
Она многое еще сказала бы, но по-своему поняла сейчас его сдержанность: «Он стал каким-то другим».
— Я так решила, когда вы рассказывали о Царицыне...
— Ошиблись вы, Катя, я беспартийный. А вы? — поспешил Андрей со встречным вопросом.
Катя ответила, что она комсомолка, ее приняли в комсомол еще в подполье, при интервентах. Она получала в ревкоме прокламации и расклеивала их по городу. А однажды из озорства среди бела дня налепила листовку на автомобиль начальника белогвардейской контрразведки. Вспомнив, это, Катюша рассмеялась.
— И не боялись? — удивился Андрей.
— А вы боялись под Царицыном?
— Еще как! Кому охота прощаться с жизнью?
— Не поверю, — упрямо, совсем как раньше, покачала Катя головой и помолчала, что-то вспоминая. — Один раз, правда, я испугалась, очень испугалась. Это при интервентах было. Мы возвращались с подпольного собрания на Малом Фонтане и чуть не попались. За нами гнались шпики, стреляли. Двое нас было, я и один товарищ из ревкома. Он знал, где пробраться в катакомбы, и у самого входа его ранили. Вот тогда я испугалась, не за себя — за него испугалась. Если бы вы знали, какой он чудесный, замечательный человек и какой бесстрашный. Я его тащу, а он мне приказывает бежать одной. «Нет, — говорю, — не могу я вас оставить, товарищ Репьев!»
— Репьев? — быстро переспросил Андрей.
— Да, Репьев. Это у него фамилия такая. Смешная фамилия, верно? Макаром его зовут. Макар Фаддеевич... Только мы заползли с ним в катакомбы, а фараоны тут как тут и нам вслед из наганов стреляют, а войти-то боятся: у нас тоже пистолеты. И, знаете, куда мы с Малого Фонтана выбрались? На вашу Молдаванку. Под всем городом проползли. Тьма-тьмущая, сырость, грязь, а Репьев сам двигаться не может, спички чиркает и дорогу мне указывает, где куда повернуть.
— И вы все время его тащили?
— Тащила. Он ведь невысокий такой, с меня ростом... Так он у меня трое суток и прожил. Встану, бывало, утром, накормлю Макара Фаддеевича, уйду на работу, а сама дрожу: вдруг кто из соседей ко мне в комнату войдет или через стенку услышит, как он во сне разговаривает?!
Катя задумалась, вспоминая пережитое, и опять они некоторое время шли молча, пока она снова не заговорила:
— А почему вас зовут Альбатросом?