Лев Колодный – Ленин без грима (страница 77)
После убийства Александра II правительство выселило из Москвы многих евреев, потому что в число террористов входила Геся Гельфанд, чья квартира служила явкой. Молодой Исаак Левитан вынужден был прятаться от московской полиции, оплачивая, таким образом, счет, предъявленный царизмом евреям-революционерам. Все это известно, все это было. Но чтобы государство за покушение на своего главу проводило массовый террор, казнило тысячи людей без суда и следствия, расстреливало родственников осужденных, убивало бывших должностных лиц, царских министров, генералов, офицеров, сенаторов, бывших фабрикантов, банкиров, лишало жизни только потому, что кто-то родился князем, графом, бароном, такого в истории России и других европейских стран не было.
Как бандит Кошельков ограбил предсовнаркома
Никогда так сладко не живется уголовникам, как во время революций, будь то Февральская, Октябрьская или наша, пока без названия, поэтому пришла известному кинорежиссеру мысль дать ей определение «Великая криминальная». Я же хочу сказать о другом — что в дни, когда на авансцену истории вышел Владимир Ильич Ленин, уголовники вместе с коммунистами пошли в первых рядах атакующих несчастный поверженный старый мир. Этому поспособствовали весной 1917 года либералы и демократы, свергнувшие власть царя и развалившие полицию и жандармерию империи.
Так пелось в старинной песне, но в описываемое мной время картина изменилась. В камерах кроме уголовных преступников, разбойников, воров, грабителей, убийц отбывали срок так называемые политические заключенные: экспроприаторы, террористы, боевики разных партий, профессиональные революционеры, поставившие цель насильственным образом захватить власть. И первые, и вторые осуждались царизмом. Ну и что? А то: Февральская революция, распахнув двери всех российских централов, тюрем, выпустила на свободу не только воров. Вышли из ворот Бутырской тюрьмы Нестор Махно, Феликс Эдмундович и другие пламенные революционеры разных социалистических партий. Вышли с ними нестройными рядами уголовники, оказавшись вдруг на просторе, где им перестала противостоять сильнейшая в Европе Московская сыскная полиция.
Так считаю не я, в порыве приступа ностальгии по «России, которую мы потеряли». К такому убеждению пришли знатоки в 1913 году, собравшись в Швейцарии на международный съезд криминалистов. Лучшей в мире по раскрываемости преступлений признана была полиция во главе с генералом Аркадием Кошко, великим криминалистом, создавшим замечательную систему сыска.
В отличие от некоторых неистовых собратьев по перу я этого слова — сыск — не презираю, не стыжусь, не боюсь и всячески уважаю не известных мне людей, занятых грязной и неблагодарной сыскной работой. Вся Москва, а это был город, где проживало два миллиона человек, каждый двор, каждый дом находились под контролем агентов сыскной и тайной полиции, при этом и сами сыщики пребывали под тройным контролем. То была, по словам генерала, «целая иерархическая лестница в розыскном деле, где один агент проверял другого, в то же время подвергался сам тайной проверке и наблюдению». Эта скрытая от глаз посторонних система дополнялась новейшими научно-техническими методами. Чиновники-чертежники постоянно вычерчивали кривые по родам преступлений, по каждому району отдельно и общую картограмму по городу. Аркадий Францевич Кошко первый в мире широко применил на практике дактилоскопический метод. По отпечаткам пальцев на портсигаре он нашел убийцу в 1910 году. Его систему перенял английский Скотланд-Ярд, использовавший ее до начала Второй мировой войны В сыскной полиции, в Большом Гнездниковском переулке применялись успешно дактилоскопические регистраторы, антропометрические приспособления. Сыщики располагали фотографическим кабинетом и фотоархивом, что позволяло быстро опознавать подозреваемых. К услугам агентов был гример и парикмахер, обширнейший гардероб всевозможного платья. (И гримера, и парикмахера, и фотографа, и «всевозможное платье» использовал против полиции знаток всей этой передовой техники, умелый конспиратор.)
При генерале Кошко Московский уголовный розыск впервые создал питомник собак-ищеек, где животных «дрессировали в соответствующем направлении». Тогда в городе прославилась собака по кличке Треф, пес отнюдь не чистопородный, по словам Аркадия Францевича, помесь лайки не то с сеттером, не то с догом. Октябрь Треф пережил, служба его продолжалась. (Легендарную собаку подключили к поимке бандита Кошелька, напавшего на вождя, о чем рассказ впереди.) Естественно, что специалисту такого класса, как генерал Кошко, которому Скотланд-Ярд предлагал после 1917 года английское гражданство и службу, не нашлось место в революционной России, оставшейся после февраля без полицейского щита. Не случайно поэтому Владимир Ильич, сколько хотел, загорал у шалаша летом 1917 года, когда же похолодало, укрылся в соседней Финляндии, потому что настоящих «ищеек Временного правительства», о которых так много писали историки нашей партии, не было, они в страхе разбежались кто куда, боясь мести победителей.
Годами сплетавшаяся генералом Кошко сеть разорвалась на клочки. Кто-нибудь напишет, как подобным образом поступили с современною сетью осведомителей, презрительно называемых «стукачами», наши радикальные переустроители. Поэтому без стука тайной агентуры и открыли запросто ворота Ставрополья чеченские бандиты…
«Амнистия 17 марта 1917 года освободила от дальнейшего заключения и ссылки тысячи осужденных. Многие из них из провинциальных тюрем, с каторги и ссылки направились также в Москву и также на ее мостовую», — пишет профессор М. Гернет в предисловии к сборнику «Преступный мир Москвы», вышедшему в 1924 году. Он же приводит цифры, которые дают представление, как изменилась картина преступности после наступления эпохи свободы, сначала буржуазной, потом пролетарской. Если в марте и апреле 1917 года в Москве не произошло ни одного вооруженного грабежа, зафиксировано шесть «простых грабежей» и всего четыре убийства за два месяца, то год спустя в этот же период вооруженных грабежей насчитывалось 42, «простых грабежей» — 87, убийств и покушений на убийство — 32.
Не желая повторять ошибок Парижской коммуны и разрушая, по Марксу, государственный аппарат, большевики в первую очередь били по жандармам и полицейским, получив немедленно реакцию на это — погромы винных складов, вспышку грабежей, убийств. Особенно бесчинствовали сошедшие на берег революционные матросы, расквартированные в столичных казармах. Вместо охранки появилась Комиссия по борьбе с погромами и контрреволюцией, которая гонялась за двумя зайцами, занимаясь как уголовным, так и политическим сыском. Им овладевали призванные в эту комиссию питерские рабочие под руководством соратника вождя Владимира Дмитриевича Бонч-Бруевича. В очерке «Страшное в революции» он описал, как бесчинствовали матросы, превратив казармы в притоны, как грабили и убивали, брали заложников, офицеров. Первоначальный наш рэкет выглядел так. Захваченного офицера вели по квартирам, где жили его родственники или друзья. Двери на знакомый голос открывались. Под прицелом револьверов люди отдавали деньги, ценности.
Не только германские войска, но и распоясавшиеся в Питере революционеры разных партий, анархисты, свергавшие Временное правительство, вынудили Ильича перебазировать штаб в «патриархальную Москву», где не было столько «революционных элементов», трансформировавшихся в криминальные.
В особняке жандармов и сыскной полиции в Большом Гнездниковском переулке (в нем теперь кинематографисты) чекистам было места мало. Они стали прибирать к рукам один за другим дома на Большой и Малой Лубянке и в прилегающих переулках.
В первом обращении к народу в апреле 1918 года ВЧК просила у населения содействия, обещала немедленно расстреливать всех, «застигнутых на месте преступления», и закончила призыв словами:
«Все заявления, письменные или устные, по делам комиссии должны быть направляемы по адресу: Москва, Лубянка, дом страхового общества „Якорь“. Телефон номер 5-79-23».
Угроза не подействовала. Грабежи и убийства участились резко, становились нормой московской жизни, как нынешние взрывы машин, убийства по заказу и разборки на улицах.
В середине апреля ВЧК вместе с армией разгромили логова вчерашних союзников, революционных анархистов, захвативших в городе десятки особняков, в том числе бывший купеческий клуб на Малой Дмитровке, ставший домом «Анархии» (в нем теперь театр «Ленком»).
Вчерашние союзники по захвату власти в Москве, анархисты, как матросы в Питере, грабили богатые дома, захватывали приглянувшиеся особняки, превращая в штабы, клубы, столовые, где можно было, ничего не делая, заниматься политикой. В сети идейных монархистов попало много студентов, гимназистов, девушек… Без увещеваний ударили по гнездам анархии из пушек и пулеметов. Десятки людей были убиты, сотни арестованы и отправлены для фильтрации на Лубянку.
С анархистами расправились быстро, но с бандитами наскоком не вышло. На ультиматум ВЧК «в двадцать четыре часа покинуть Москву или совершенно отрешиться от своей преступной деятельности, зная наперед, что через двадцать четыре часа после опубликования этого заявления все застигнутые на месте преступления будут расстреливаться». Эти граждане свободной России не прореагировали.