3. Приватизация институтов насилия. Главное в этом процессе регенерации тоталитарных институтов – системность изменений. Речь идет не о восстановлении один к одному прежней советской модели. Это было нереальным в изменившихся условиях (как внешнеполитических, так внутрисистемных) – распад СССР привел к образованию независимых государств на постсоветском пространстве, соответственно, Россия оказалась окруженной новыми независимыми государствами. Развал союзной командной планово-распределительной экономики существенно сократил общий объем власти. Однако относительные возможности у правящей группировки (совокупности отдельных кланов), безусловно, выросли, границы произвола расширились за счет беспрепятственного и ненаказуемого более доступа к неформальным ресурсам насилия, использования для личных целей средств различных институтов. Так, силовые органы, находящиеся в личном распоряжении главы государства и его сподвижников, контролируют собственность и экономические активы, определяют внешнеполитический курс и внутреннюю политику государства, терроризируют оппонентов и противников режима, следят за назначенными губернаторами, кадровыми назначениями во всех (по меньшей мере ключевых) государственных ведомствах и организациях[280]. Сегодня государственный аппарат используется для частных целей правящих кругов, включая и региональных губернаторов и администраторов[281]. Это отчасти напоминает приватизацию государства отдельными кланами, но только отчасти, поскольку приближенные олигархии (руководители крупнейших как госкорпораций, так и условно частных компаний) – это что-то вроде особого счета в офшорах, «общака», «заначки» или губки для верховного правителя: они неполные владельцы этих активов, но держатели и распорядители; в случае нужды диктатор может выжать их, как показал план А. Белоусова[282]. Псевдорыночная экономика включает огромный объем государственного сектора, непродуктивного с точки зрения свободной рыночной экономики, но удовлетворяющего представления, интересы и оценки правящего класса. Режим не ориентирован на население, его функция – обеспечение приоритетов ключевых корпораций, от которых зависит устойчивость власти: военной промышленности, сырьевых отраслей, строительства, но только в виде компаний, получающих госзаказы на помпезные и амбициозные проекты, предназначенные для глорификации власти – РЖД, спорт, армия, церковь.
4. Чрезвычайно важным элементом восстановления системы тоталитарного господства стало появление параллельных репродуктивных (образовательных) структур в институтах власти и насилия. Крах советской системы обернулся ликвидацией одного из важнейших тоталитарных институтов советского времени – института номенклатуры, то есть селекции и подготовки кадров функционеров для расстановки их на ключевые позиции в социальной структуре, их перемещения из одной сферы в другую, чтобы не допускать обрастания чиновника местными связями, препятствующими исполнению командных сигналов сверху. Этим занимался специальный Орготдел ЦК КПСС, курировавший деятельность руководящего состава во всех ведомствах и организациях, а также работу партийных школ, отбор нужных специалистов из всех сфер. То же самое производили и дублирующие его органы на нижестоящих уровнях власти. Благодаря такой системе (включая и первые отделы на всех важнейших предприятиях или отделы кадров во всех учреждениях страны) обеспечивался контроль над социальной мобильностью. Восстановить этот механизм в его прежнем виде, какие бы усилия для этого ни прикладывались, при Путине не удалось. Но наиболее значимые и влиятельные ведомства (ФСБ, МВД, ФСИН, Генпрокуратура и т. п.) начали воссоздавать собственные образовательные институты (так называемые академии, по образцу военных академий советского времени или закрытых партийных учебных заведений для «номенклатуры»). Важно, что они изолированы от «нежелательного влияния» гражданских университетов или вузов общего профиля. Социализация в этих учреждения обеспечивала сохранение и передачу «этики» и духа советских закрытых учреждений (КГБ как костяка административной системы в первую очередь), что, собственно, и стало условием регенерации системы[283]. Профессор Е. Лукьянова объясняла крайне консервативный и склонный к репрессивности дух судейского и прокурорского корпуса тем, что кадровый подбор для соответствующих ведомств происходит главным образом за счет ресурсов самих этих ведомств. Юристы с более широким профессиональным кругозором и компетентностью, получившие образование в «гражданских университетах» (например, МГУ), не имеют шансов на работу в этих органах – система их не принимает, ссылаясь на отсутствие необходимого практического опыта. Ее суждения подтверждают петербургские исследователи: судьи получают профессиональный опыт исключительно в самих судах, поднимаясь по административной лестнице от должности секретаря суда до судьи, одновременно получая образование заочно в ведомственных вузах[284].
5. Падение популярности Ельцина как символа либерализации и лидера демократического транзита и прозападного курса объясняется не только тяжелым материальным положением основной массы населения, моральными просчетами при реализации политики приватизации, дискредитировавшей его команду реформаторов[285], но и неприятием его силовой политики в отношении политических противников, непрекращающейся грызней околовластных группировок и развязыванием войны в Чечне. Его ставка на спецслужбы и армию являлась вполне логичным решением для авторитарного правителя, но не демократа-реформатора. Никакого другого ресурса в условиях коллапса власти и паралича управляемости, кроме экстраординарных (внеправовых) ресурсов политической полиции и манипуляции общественным мнением, у ельцинского клана не было. Все прочие ведомства могли действовать только в рамках своей компетенции, КГБ – ФСБ имели доступ к неформальной информации и инструментам внеправового и внутриаппаратного воздействия. Начиная с 1995 года целью ельцинского режима стало сохранение своей власти любыми средствами, что и привело через пару лет к полному вытеснению из госаппарата сторонников реформ и правового государства. Постсоветская бюрократия сама по себе стремилась восстановить в новых, послекризисных условиях прежние формы массового управления для обеспечения завоеванного положения и собственного благосостояния (приватизации госсобственности, приобретения новых активов, привилегий, средств власти и пр.), поскольку ничего другого не знала и не умела. Поэтому к концу 1990-х в госаппарате ключевые позиции уже занимали силовики, представители консервативного второго или даже третьего эшелона советской бюрократии. Процесс рутинизации краха советской системы завершился. На это потребовалось 8 лет.
6. Интересы политического класса. Неконституционные органы власти. Интересы этого утвердившегося нового политического класса заключались не только в удержании власти, но и в захвате собственности, ее перераспределении, защите и сохранении полученных ресурсов господства. Назначение Путина (технического премьера, удобного преемника), не имеющего, как казалось «семье» Ельцина, собственных амбиций, символизировало для госаппарата тенденцию реставрации прежней системы, но уже в виде сурковской «управляемой демократии». По существу, это означало конец собственно «политики». Усталость и апатия населения облегчали процесс реверсного развития. Все усилия путинской команды направлены на последовательное выдавливание следов и остатков институциональных принципов «демократии» перестроечных лет и деятельности команды «реформаторов»: остается лишь то, что соответствует интересам плутократии. Так, под видом «реформы» судебной системы и обеспечения «независимости суда» была проведена полная реорганизация этого института. Из автономной и самостоятельной ветви власти (так она была продекларирована в Конституции 1993 года) суд превратился в подчиненную Администрации президента централизованную судебную бюрократию, продолжение полицейского государства[286]. И это был лишь первый шаг к выхолащиванию Конституции. Реальная власть отдавалась Администрации президента – неконституционному органу, установившему контроль над кадровыми назначениями в регионах, процедурой выборов, законодательной инициативой депутатов, как и самой процедурой селекции кандидатов в депутаты. Очень скоро были кастрированы и полностью подчинены не только суд, но и парламент (а значит, законодательная и контрольная деятельность оказались в полной зависимости от администрации президента), то есть восстановлена, пусть и на другой основе функционирования, вся система централизованного вертикального управления государством и общественными процессами. Вместе с этим оказались подавленными идеи гражданского контроля силовиков, разрабатываемые в различных вариантах планов децентрализации КГБ – ФСБ, полиции, создания муниципальной полиции, выборности руководителей местной полиции. Будучи подчиненными Администрации президента, правоохранительные органы – суд, Следственный комитет и прокуратура – утратили не только независимость, но и разделение своих компетенций, функции обеспечения правосудия и правопорядка. Другими словами, несмотря на свои межведомственные войны, они стали основой единой репрессивной машины[287].
