Лев Гудков – Возвратный тоталитаризм. Том 2 (страница 44)

Ожидалось, что правящий режим, столкнувшийся с бесспорными свидетельствами фальсификаций на выборах, неэффективностью государственного управления, фактами тотальной коррупции, казнокрадства и произвола на всех уровнях власти и во всех сферах государственного управления без исключения – от прокуратуры, Следственного комитета, полиции, армии до ведомств здравоохранения или космической промышленности, диссертационном плагиатом чиновников, сращением правоохранительных органов с организованной преступностью и многим прочим, должен будет: а) утратить свою легитимность, а следовательно: б) его общественная поддержка сократится.

Экспектации такого рода лежат в основе популистской программы А. Навального, поддержанного в 2011–2013 годах значительной частью городского населения (до 40–45 %). Более того, как показывают материалы опросов общественного мнения, абсолютное большинство населения России считало и считает, что приводимые прессой или в интернете факты казнокрадства, колоссальных хищений лицами из высшего руководства страны, явных нарушений Конституции, подлогов квалификационных документов, угроз или насилия по отношению к критикам и оппонентам, прямой лжи в публичном пространстве и прочее суть принципиальные характеристики нынешней российской политической системы[144]. Но ответов на вопрос, как может быть при этом «очищена от негодяев» сама сфера государственного управления или заменено руководство страны, и при этом обязательно мирным и законным образом, у людей нет. Более того, сама возможность поиска таких ответов представляется весьма туманной. Для значительной части населения любые изменения в структуре государственной власти представляются нежелательными по ряду причин (опасения каких-либо перемен из-за государственно-патерналистских иллюзий, представлений, что лучше уж насытившиеся паразиты, чем новые и голодные, но также позитивной идентификацией именно с такой властью, какая есть и т. п.)[145].

По логике вещей ответы на вопрос об «очищении» должны были бы вытекать из первых посылок (как это было бы при демократическом устройстве государства), но ответов не было и быть не могло. Воображение на этом месте тут же останавливалось.

Характерная радикальность констатации положения дел («полное разложение государства») сочетается с полным отсутствием мнений о том, что должно следовать за признаниями такого рода. Такой диссонанс лишь на первый взгляд кажется противоречием, недопустимым с позиций «здравого смысла»[146]. И не он блокирует возможность рефлексии и дальнейшей умственной работы. Паралич наступает из-за осознания, что дело здесь не сводится к простой замене «отдельных» «негодных», функционеров другими «порядочными», а в самой безальтернативности действующей системы российского государства, поскольку и «новые и честные» должны быть взятыми из того же кадрового запаса, подготовленного властями (номенклатуры администрации президента)[147]. С одной стороны, общественное мнение отдает себе отчет в том, что проблема – в вертикальной системе государственной власти, подбирающей людей специфического толка, лояльности и квалификации в соответствии с интересами самосохранения, а значит – устранения внешнего контроля над собой. В идеале, как полагают люди, желательна была бы другая система («демократия»), которая должна быть ориентирована на задачи обеспечения общественного благосостояния или развития общества, а не защиты интересов силовиков и олигархических финансово-промышленных группировок, близких к президенту, или бюрократии, и характеризовалась бы другой степенью ответственности власти перед населением (смены начальников, периодически проводимой в ходе выборов). Именно с этими установками люди выходили на митинги и демонстрации протеста. Но из этих смутных ожиданий и претензий, частично артикулированных в ходе массовых демонстраций протеста, не осуществилось ничего. Власти самым наглым образом (по-другому и не скажешь) пренебрегают обвинениями в свой адрес, не затрудняя себя даже отрицанием приводимых фактов и аргументов, как это показывают совсем недавние дела об освобождении Е. Васильевой или материалы ФБК о сомнительном происхождении собственности у семейства министра обороны С. Шойгу, связи семьи генпрокурора Ю. Чайки с организованной преступностью, диссертационного плагиата спикера парламента С. Нарышкина или заместителя председателя Верховного суда О. Свириденко и десятков других функционеров, не говоря уже о «панамском досье» и активах Путина. Аресты высокопоставленных чиновников разного уровня идут еженедельно, но их обсуждение (прежде всего, выявление причин, природы внезапного обогащения и избирательного привлечения к ответственности) в публичной сфере оказывается крайне ограниченным или невозможным, наказуемым (как показывают пример «Левада-Центра», включенного в реестр «иностранных агентов» за публикацию данных опросов общественного мнения, в которых среди прочего приводятся мнения о «мафиозности» действующего режима). Цензура цензурой, но сами эти факты, разумеется, откладываются в массовом сознании, хотя и не становятся предметом систематической проработки. Речь не о размере хищений или рутине присвоений чужой интеллектуальной собственности, а о стойких, хотя и не очень определенных, генерализованных подозрениях, широко распространенных в обществе, относительно систематического характера нарушения законов РФ и общепринятой морали всеми, кто имеет власть любого рода, начиная с высших лиц в государстве и кончая низовым уровнем администрации или полицейского.

Например, показательны здесь данные опроса «Левада-Центра» (ноябрь 2017 года, N = 1600): следят внимательно за громким делом А. Улюкаева[148] лишь 30 % опрошенных (что явно мало, поскольку само событие некоторое время было в топ-новостях и освещалось всеми федеральными телевизионными каналами, интернетом, прессой; среди них преобладали пожилые люди, более образованные, но провинциалы – максимум приходится на малые города; в Москве эти показатели ниже среднего; среди молодежи следят за этим делом всего 10 %); еще 48 % «что-то слышали», а 22 % – ничего не знали об этом деле. Доминанта массовых установок – именно эти 48 %, относительное большинство населения, индифферентная масса аполитичных, дистанцирующихся от политики людей, являющихся базой или несущей конструкцией путинского режима. На вопрос: «Бросает ли арест министра, выступающего в образе руководителя экономического блока прежних либералов и реформаторов, занимающих важнейшее место в правительстве, тень лично на президента, определяющего политику в стране и состав высшей лиги, и на премьер-министра?», ответы были: на Путина – «да» 38 % (51 % – «нет»), на Медведева – «да» 47 %, «нет» – 40 %. Но то, как осмысляется это событие, какие смыслы приписываются ему, показывает полную размытость и неопределенность массовых мнений: 36 % опрошенных по инерции видят в этом начало «серьезной борьбы с коррупцией» (а это то впечатление, которое хотело бы создать высшее руководство страны), «наступление силовиков на экономический блок в правительстве» – 21 %, «борьба за передел сфер влияния между высокопоставленными чиновниками» – 30 %, и 13 % респондентов затруднились с ответом. Другими словами, ни одна из версий не является сколько-нибудь авторитетной. А это значит, что в поле коллективных представлений нет сколько-нибудь авторитетных инстанций, могущих конфигурировать массовое восприятие, ни одна группа или даже институт, включая и государственные СМИ, не пользуется преимущественным доверием населения по отношению к этим проблемам.

Во всех указанных выше случаях действующий режим ясно давал понять общественности, что он будет отвечать на подобные обвинения и возмущенные протесты политикой массированных угроз, репрессивными законами, дискредитацией отдельных участников протестного движения, подавлением независимых СМИ и НКО[149]. Достаточно объявить эти обвинения «заказными», направленными на подрыв «конституционного строя», государственности, чтобы, по крайней мере формально, нейтрализовать их апеллятивно-моральный потенциал и поставить их в один ряд с враждебными действиями «пятой колонны» и «иностранных агентов»[150].

Приписываемые целевая направленность (инструментализм) и меркантилизм позволяют снимать ценностную значимость приводимых фактов, что дает повод «обществу», «публике» освободиться от обязательств реагировать на их вопиющий характер. Вместо ценностно-рациональной позиции (веры в некие идеалы, ценности альтруизма и «общественного блага») утверждается универсальный характер всеобщего нигилизма, исходящий из самого примитивного представления о голом в культурном отношении человеке – остаточном представлении о человеке распределительного, дефицитарного режима, населении советского барака, завистливого, хронически обделенного и недоверчивого, ждущего любых неприятностей от окружающих – от кражи и бытового насилия до доносов и ареста. И, что в данном плане самое важное, – это представление устанавливает консенсусное согласие относительно «подлинного» или «настоящего» видения человека. На этом сходятся абсолютно все группы в российском социуме – от «кремлевских» до «антипутинцев». Нигилистическое представление о человеке, в свою очередь, оказывается условием идеологии пластичности сознания, тотального манипулирования людьми (общественным мнением) и всемогущества пропаганды, поскольку при этом одновременно отрицается социальная сущность человека – «структуры общества», интернализированные индивидом в процессах социализации и повседневного взаимодействия. Это представление о «пустом человеке» (включая механизмы социального недоверия или цинизма, разрушающего позитивные значения доверия, веры, уверенности в «другом» или «других», а значит – подразумеваемые значения совести, чести, достоинства) оказывается базой антропологии постсоветского общества.