Лев Гудков – Возвратный тоталитаризм. Том 2 (страница 42)
Правовые установки граждан разделись почти поровну: 46 % надеются на свою защиту со стороны суда и правоохранительных органов и намерены отстаивать свои права и интересы «законным» образом (то есть признавая легитимность социального порядка), 48 % – нет. Надежды или иллюзии, как уже приходилось говорить, – важнейший материал социального порядка.
Раздел 3
Есть ли еще возможности для диагноза?
Кризис «реальности» и социология[132]
1. События и их «дереализация»: дискуссии о результатах выборов 2016 года
Поражение партий внесистемной оппозиции в сентябре 2016 года лишь очень немногих политиков-демократов и близких к ним публицистов заставило задуматься о состоянии российского общества. Впрочем, преувеличивать серьезность этой рефлексии не стоит, поскольку большинство оппозиционных политиков и журналистов, как показывает опыт, умеет обходить неприемлемые факты и удерживаться от неприятных выводов. Тем не менее какие-то признаки замешательства начинают проступать в дискуссиях, ведущихся в этой среде. Противоречащие друг другу призывы «надо идти на выборы» («безответственно самим отказываться от возможности политического участия») и «не следует принимать участие в этих выборах» (ибо в ситуации полного контроля над электоральной машиной и манипулированием избирателями участие в них будет означать лишь легитимацию и оправдание путинского режима) отражали состояние общей дезориентированности и растерянности либералов после Крыма.
Социологические опросы «Левада-Центра» свидетельствовали о весьма незначительной доле российского населения, готового поддержать либералов на предстоящих думских выборах. Оппоненты путинского режима не надеялись на значительный успех своих партий и массовую поддержку населения. Расчет был исключительно прагматический: получить хотя бы минимальное представительство в Думе и региональных законодательных собраниях и тем самым удержаться в том пространстве мнимой политики, которое действующий режим оставляет для них[133]. Поэтому шок после выборов вызван не тем, что ЕР, собрав – официально – 54 % голосов, получила конституционное большинство в Думе[134], а тем, что «потенциально демократический» избиратель, несмотря на все уговоры сходить на выборы и проголосовать, остался дома[135]. И вовсе не из тех соображений, которые выдвигали противники участия в выборах. А это означает, что их избиратели – прозападно ориентированные противники авторитаризма и сторонники институциональных реформ в стране – руководствуются какими-то иными представлениями, нежели те, которые приписывают им лидеры мнений, выступающие от имени части населения, которая недовольна режимом Путина[136].
И дело здесь не в частных разногласиях этих групп с руководством внесистемных партий, а в неадекватности моделей реальности, значимых для тех и для других.
Последовавшие после выборов вялые межпартийные разборки, обличения «партии дивана», разговоры об апатии городского класса, об усталости общества, разборы электоральной статистики по регионам, подсчеты доли фальсификаций, сетования на скудость предвыборных средств, на пропаганду, давление администрации серьезно воспринимать в этой ситуации не приходится[137]. Не утешает проигравших даже то, что ЕР, «партия власти», раз за разом получает все меньшее число голосов, если смотреть на абсолютные цифры: в 2007 году за нее проголосовало 44,7 млн избирателей (при официальной явке 64 %), в 2011 году – 32,4 млн (при явке 60 %), в 2016 году – 28,5 млн человек (при явке 47,9 %; без Крыма – 27,7 млн избирателей). Другими словами, за 10 лет доля избирателей, проголосовавших за ЕР, сократилась на 40 %, откатившись к началу 2000-х: на выборах 2003 года ЕР собрала 22,8 млн голосов (37,6 % при явке 55,7 %). Общее число имеющих право голоса за это время составляло 109–110 млн человек. Доля «статистически аномального голосования», по расчетам С. Шпилькина, в 2016 году достигала 11 % от численности потенциальных избирателей (12 млн голосов), или четверти от проголосовавших, по данным ЦИК[138].
Политологи (я не имею в виду здесь кремлевских апологетов и телекомментаторов) считают данные о статистических отклонениях показателями фальсификаций (подлогами протоколов избирательных комиссий, вбросами и тому подобными махинациями). Соответственно, и результаты опросов общественного мнения, фиксирующие электоральные или политические установки населения, объявляются в лучшем случае неадекватными, в худшем – такими же фальсификациями, как и официальные результаты выборов.
Речь в данном случае идет не о корректности и точности замеров общественного мнения, а об отсутствии или по меньшей мере остром дефиците вызывающих доверие общества источников информации, приемлемых для него средств понимания и интерпретации текущих событий. Стерилизация открытой политики при Путине, цензура, пропаганда, демагогия властей вызвали у ангажированной публики состояние, которое можно назвать эрозией или кризисом восприятия реальности. То, что возникало в момент перестройки и позже, в 1990-е годы, а именно: сфера публичности, конституированная общественными дискуссиями политиков, партийных лидеров, ведущих ученых из разных научных дисциплин, публицистов, активистов гражданского общества отражала весь процесс рефлексии и рационализации текущих событий и изменений. Подавление ее обернулось в середине 2000-х годов заметной растерянностью и дезориентацией публики, критически оценивающей тенденции укрепления авторитаризма в России. Первыми замолчали представители профессиональной корпорации политологов и социологов политики, дисциплин, и ранее пребывавших в зачаточном состоянии, следом – историки, социальные психологи, культурологи. Многие перешли к обслуживанию режима, консультированию, став частью большой государственной машины пропаганды и политических технологий. Дольше всех держались независимые экономисты, спрос и самостоятельность экспертизы которых обеспечивалась интенсивным развитием рынка, и социологи «Левада-Центра», практически в одиночку продолжавшие вести исследовательскую работу по описанию и анализу социальных и политических изменений. На них и обрушилась лавина упреков и обвинений, вызванных кризисом понимания реальности.
Нам, сотрудникам «Левада-Центра», опирающимся на данные наших социологических опросов, подобные оценки масштабов фальсификаций представляются завышенными. Как мы полагаем, их авторы резко сужают диапазон социологических объяснений мотивации электорального поведения, оставляя в качестве приемлемого лишь полярные варианты («за» и «против» действующей власти). Они не учитывают целого спектра других возможных мотивов участия в выборах – от состояния административной покорности населения (или страха перед последствиями отказа) до потребности в коллективной идентификации, предлагаемой режимом атомизированному и дезориентированному населению, весьма значимой для социально фрустрированного человека, от принудительной лояльности до неполитической «поддержки и одобрения» власти и не только на «особых территориях» (Кавказ, Кемерово и другие регионы), но и в социальных средах с «нормальным» типом электорального поведения. Отсутствие признаков демонстративно альтернативного по отношению к власти (активного участия в политике) нельзя отождествлять с подлогом, как это принято в среде критиков электоральных практик путинского режима. Есть целый ряд других мотивов политического поведения, таких, например, как те, что Г. Алмонд и С. Верба называли смешанными парохиально-подданическими, или им подобные[139]. Не ставя под сомнение сами факты фальсификаций на голосовании, я тем не менее не считаю, что у нас есть основания рассматривать показатели «аномального голосования» исключительно только как результат манипуляций местных администраций, аппарата ЕР и избирательных комиссий. Это слишком простое объяснение для массового поведения в условиях реставрации или имитации тоталитарных практик. Факты махинаций и вбросов документированы в той степени, которая достаточна для того, чтобы вызвать обоснованные подозрения в легитимности самих выборов, но не достаточна, чтобы охватить все возможные варианты объяснений статистических девиаций и массового конформизма.
Более адекватным, с моей точки зрения, был бы анализ сочетания разных мотивов и факторов, определяющих поведение массового избирателя. Можно, например, исходя из имеющихся материалов социологических опросов, выделить такой перечень оснований для «правильного» голосования: