Лев Ганкин – Новая критика. Звуковые образы постсоветской поп-музыки (страница 44)

Любопытно, что Екатерину Шилоносову постоянно сравнивают с еще одной певицей московского абсурда, Жанной Агузаровой[428]. Без сомнения, неоднократно называемая марсианкой Агузарова может служить неким эталоном «чуждости» в отечественной поп-культуре — а Горбунов в одном из интервью упоминает сознательный плагиат как одну из используемых «ГШ» техник. Однако тембром голоса и характером исполняемой музыки Шилоносова напоминает скорее не Агузарову, а солистку британской постпанковой группы Ludus Линдер Стерлинг. Как и «ГШ», Ludus полагались в своих работах на импровизацию, похожим образом деконструируя поп-музыку: добиваясь звука предельно свободного — но при этом все еще ритмичного и танцевального. И хотя Ludus больше интересовались человеческими отношениями — романтическими и сексуальными, — их сообщение было идентичным[429]: постоянный поиск новых возможностей отключения повседневного восприятия действительности.

Таким образом, участники «ГШ» позиционируют себя именно как деятелей искусства, причем искусства коллективного и вовлекающего — по их мнению, именно вовлечение может преодолеть автоматическое восприятие у того, кто с этим искусством соприкасается.

Отвечай за слова: очуждение у Shortparis и семантическая инверсия

Николай Комягин, идеологический вдохновитель группы Shortparis, напротив, ни разу не назвал себя художником или артистом. Он упоминал[430] эти профессии исключительно в контексте восприятия группы человеком со стороны[431]. В интервью питерской «Собаке» Комягин признался[432], что сжег бы всех художников, если бы мог, и искоренил в себе саму возможность творческого порыва. То есть, даже если он мыслит себя как художника[433], возможность им быть для него — однозначно не главенствующий деятельный импульс.

Комягин обозначает себя, во-первых, как человека, работающего с пространством, во-вторых — как модерниста[434]. Последнее зачастую считывается как тяготение к некоему иконоборчеству и поиску новых художественных форм; полагать ли таковым сегодня работу с пространством и медиа, — вопрос открытый. Но важнее другое — прошедшая эпоха, принадлежность к которой обозначает фронтмен Shortparis, по Питеру Гэю, родила три типа человека: революционера, не отпускающего знамя нынешнего прогресса пусть даже во имя простого уничтожения прошлого[435], мистика-консерватора, для которого настоящее и будущее одинаково отвратительны[436], и авантюриста, который живет именно в моменте перехода из прошлого в свое время[437]. И вот под фигуру последнего, искателя возможностей и рыцаря публичной удачи, Комягин больше всего и подходит.

Истоки такого подхода можно увидеть еще в прошлой инкарнации группы, до включения в набор ее инструментов антикапиталистической риторики (то есть до синглов «Стыд» и «Страшно»). Shortparis появились в конце 2012 года, когда и архивный интерес к постпанку, и энтузиазм насчет копирования или воссоздания этого стиля переживали в России расцвет. Преднамеренно или нет, Shortparis идеально улеглись в прокрустово ложе русского постпанк-возрождения. Если оригинальный постпанк — что за рубежом, что в СССР и России начала 1990-х — переигрывал всю остальную поп- и не только музыку несвойственными ей методами, то Shortparis интегрировали не только многочисленные звуковые приметы стиля, но и эстетико-идеологические позиции отдельных постпанковых сцен и их представителей:

• частично нестоличный (и что немаловажно для российского сценического культа — сибирский) генезис;

• арт-бэкграунд, декларируемый общеклассовый этос при затрагивании собственного классового сознания;

• крайний, почти противоречивый индивидуализм участников при объявлении приверженности малому коллективу как рабочей единице;

• стремление к теоретизации собственной жизни и поведения и, следовательно, восприятие личного как политического, а не наоборот;

• использование квир-дискурса / контекста меньшинств без артикуляции травмы общественного неприятия, но с заявкой на право инаковости.

До альбома «Так закалялась сталь» (2019) Shortparis играли музыку простую, но несколько небрежную, герметичную, жестовую, составленную как будто бы из всех возможных звуковых достижений постпанка: отрывистого синтезаторного пульса, минималистичных ударных партий и сухих гитарных всполохов, дополняющих производимый в первую очередь остальными инструментами звук. Их первые записи (сингл «Amsterdam» декабря 2012 года, миниальбом «Сестры» апреля 2013-го и, наконец, изданный спустя три месяца EP «Daughters» с не вошедшими в альбом треками) можно легко перепутать с многими популярными тогда артистами из других стран, принявшимися подражать так называемому колдвейву, франко-бельгийскому постпанку 1980-х, который в массовом понимании ассоциируется с упадническим настроением и активным использованием синтетических звуков при упрощении партий остальных инструментов[438]. Эта «европейская» преемственность дополнительно подчеркивалась не только монохромной похоронно-торжественной эстетикой обложек к «Сестрам» и «Daughters», но и франкофонией самого Николая Комягина. Так, «Amsterdam», трек о посещении квартала красных фонарей, начинается с видоизмененного куплета из одноименной песни Жака Бреля.

Квазиевропейская томность была отброшена в альбоме «Пасха» и сопровождавших его синглах (последний из них, «Туту», вышел в 2017 году и в качестве бисайда содержал кавер на «Дома не сиди» группы «Руки вверх») в пользу «эстетики родных берез». В «Пасхе» впервые запевший по-русски Комягин отпевает сырьевую экономику Российской Федерации, крах индустрии и отчуждение ее жителей от ресурсной базы и от простых человеческих чувств под стакатто синтезаторов и ударных, сопровождаемое искаженным почти до неузнаваемости гитарным звуком. Лет сорок назад во всех центрах англо-американской индустриальной экономики почти одновременно появились проекты, стиль которых определили термином «синтпанк» (Ike Yard из Нью-Йорка, The Units из Сан-Франциско, Fad Gadget из Лондона, Primitive Calculators из Мельбурна) — в своей массе они обращались к тем же темам и с помощью тех же музыкальных приемов.

Устойчивый крой физической оболочки товара поначалу давался Shortparis непросто — это было наивное искусство. Впрочем, в дальнейшем благодаря четырехчасовым репетициям (и опыту «специальных» шоу, стиравших композиционные неровности студийного материала) оно в конечном счете отточилось до наивистского, иллюстративного. В «Так закалялась сталь» звучит уже хорошо продюсированный, набитый множеством сторонних звучков синтипоп — сжатый, изящный и комфортный, как брендовое нижнее белье в аутлете; неслучайно до его выхода в качестве мерча группа выпускала трусы с собственным логотипом.

Успешный брендинг и грамотная работа с аудиторией были сильным местом Shortparis и раньше. «Мы — дельцы в сфере искусства», — утверждали они[439]; в этом заявлении одновременно и «радикальный шик», и модернистская скандальная честность. Группа в самом деле действует в рамках экономической логики позднего капитализма — и ничуть этого не скрывает (впрочем, работать и с комфортабельно-центристскими, и с правыми, консервативными и даже фашистскими концепциями порой не стеснялись и деятели евроатлантического постпанка — The Stranglers, Japan, Þeyr, вплоть до их духовного предшественника Дэвида Боуи). Антикапиталистическая риторика, в отсутствии следования которой группу так часто[440] обвиняют[441], тоже часть «продукта», тоже деталь в наборе эстетико-идеологического конструктора, который музыканты поставляют на рынок. Shortparis — компания, занимающаяся не только производством «контента», но и его брендированием и продвижением.

Однако начиная с «Так закалялась сталь» образ действия группы заметно меняется. И это логично — авантюрист, привыкший получать то, к чему он стремится, в один прекрасный момент рискует сойти с дороги приключений и попасть в ловушку, которая уготована любому модернисту: в декаданс, бессмысленное и бесконечное развлечение в условиях конца времен и собственной неизбывной боли. Ведь именно о нежелании больше чувствовать боль говорит Комягин[442], когда упоминает свою мечту об изъятии творческого порыва. Директору концерна, производящего комфорт, крайне некомфортно самому — и этот болезненный порыв он мастерски трансформирует в производительную мощность.

Другой вопрос, что мощность эта, если судить по текстам песен с «Так закалялась сталь», способна лишь воспроизводить окружающую реальность, но не произвести ее подмену. Общие черты реальности неизменны, вне зависимости от того, читает ли слушатель группы «Медиазону» или Russia Today или не читает вообще ничего. Современная Россия Shortparis — Россия полиции и «инофонов», беспредельной и бессмысленной жестокости, кодифицированного и привычного насилия. Гезамткунстверк Shortparis ужасающе современен — индивидуалистический коллективизм проекта растворяется в обезличенных алгоритмах российского времени, наступившего после модерна.

На вопрос Николая Солодникова «Какая книга повлияла на вас больше всего?» Комягин так же прямолинейно и не задумываясь отвечает: «Урфин Джюс и его деревянные солдаты» Александра Волкова[443]. Действительно — более внятной истории полномасштабного бунта ради бунта, организованного лишь своими силами, на постсоветском пространстве на найти. Только вот в продолжении этой истории после нескольких попыток переворота к последней, седьмой книге Урфин Джюс стал верным сыном Волшебной страны. Диверсант, ставший лояльным режиму, — роль весьма поучительная. Одному такому диверсанту не так давно поручили озвучивать как раз персонажа в экранизации Волкова. Только не самого Урфина Джюса, а одного из выпиленных им солдат, пусть и главных. Речь идет о Сергее Шнурове.