Лев Давыдычев – Руки вверх! или Враг №1 (страница 38)
И фон Гадке улизнул от своих конвоиров.
Сделал он это просто: забежал в здание, влез в отверстие мусоропровода и полетел вниз. Надо было придумать, что же делать дальше, но фон Гадке не успел ничего сообразить, как внизу загремело, заскрежетало, и он оказался в кузове автомашины.
Долгое получилось путешествие. Через каждые несколько минут машина останавливалась, открывался кузов, и на фон Гадке обрушивалась груда мусора. И каждый раз он упрямо выкарабкивался наверх.
Наконец, кузов был заполнен до предела, и машина помчалась дальше. Эх, надо выжить во что бы то ни стало! Назло барону Барану, назло всему Центрхапштабу, назло всему человечеству! Фон Гадке не собирался отправляться на тот свет, хе-хе, с пустыми руками. Он еще прихватит с собой несколько миллионов человек! Ради этого он готов перенести самые жестокие испытания и любые запахи.
Выжить, выжить, выжить, выжить, выжить, чтобы не дать жить другим!
Кузов раскрылся, опрокинулся, и фон Гадке спрыгнул на землю перед железной коробкой, бункером, и на четвереньках помчался к воротам. Было уже темновато, и проскочить мимо дремавшего сторожа не стоило никакого труда.
— Кыш, кыш! — сквозь сон равнодушно крикнул сторож, полагая, что в ворота прошмыгнула кошка.
За воротами фон Гадке выпрямился во весь ростик и побежал по обочине шоссе. Ножки у него подкашивались, он спотыкался на каждом шагу и упал, больно ушибив коленки и содрав кожу на ладошках об асфальт.
Сразу встать не удалось. Он бы с удовольствием уснул прямо вот тут. Увы, нельзя! Времени у него в обрез. Еще неизвестно, что происходит сейчас в Центрхапштабе. Вполне возможно, что там объявлена полнейшая наибоевейшая тревога для поимки фон Гадке.
Огромным усилием воли он заставил себя подняться и побрел, еле-еле переставляя ножки. Оба сапожка и остатки перчаточек от грязи были уже одинакового цвета — черные. Мундир и галифе — в лохмотьях, все в пятнах и мусоре.
Конечно, появляться в таком виде в городе опасно: поймают.
Совсем стемнело. Силенок у фон Гадке почти не оставалось, но отчаяние и сознание безвыходности придали наглости, а наглость, как известно, на некоторое время способна заменять силенки.
Но страшнее всего были муки голода. Большую часть организмика фон Гадке занимал пищеварительный аппарат, и сейчас он трррребовал еды!
Дорога пошла под уклон, и фон Гадке побежал, вернее, его побежало, понесло. Но вот спуск окончился, фон Гадке остановился, покачнулся, попятился назад и упал, запутавшись в двух своих ножках.
Лежал он на спинке, раскинув ручки, и упрямо думал, превозмогая очень острые боли в пищеварительном аппарате: «Все равно я не умру. Все равно я выживу. Пусть меня лишили счастья бороться с детьми. Я достану самолет с бомбой и шарахну ее куда следует».
У самого своего фон-гадского сердчишка хранил он, хотя и знал на память, берег, как бесценное сокровище, карту мира, на которой были с военной точностью обозначены места наибольшего скопления детей. «Подождите у меня, малюточки-деточки…»
И он продолжал путь на четвереньках.
Преодолев подъем, фон Гадке встал на дрожащие ножки и опять продолжал двигаться вперед, поражаясь после каждого шага тому, что не упал. Временами он терял сознание, но, очнувшись, с гордостью и радостью обнаруживал, что идет, идет, идет… А потом он полетит, полетит, полетит… нажмет рычаг, и огромная бомба помчится к цели… Ах, как замечательно! Много-много детей погибнет!
Его совиные глаза уже видели впереди огни города. Сколько там еды! Пищи сколько! Очень острые боли в пищеварительном аппарате стали просто невыносимыми. Больше всего фон Гадке боялся, как бы он машинально не начал есть сам себя.
Рассудок у него помутился. Ножки переставлялись сами собой. Ручки сами собой размахивали. Шагал он военным шагом. Совиные глаза уже ничего не видели. Длиннейшие уши ничего не слышали. Острейший нос ничего не унюхивал. Широченный рот был широко раскрыт. Пищеварительный аппарат работал вхолостую, жадно и больно перегоняя большие количества воздуха.
Организмик фон Гадке вел своего владельца на запах съестного. Пахло любимым шпионским блюдом — сосисками с кислой тушеной капустой.
Ножки заработали быстро-быстро, ручки замахали чаще-чаще. Широченный рот раскрылся еще шире. Пищеварительный аппарат замер, приготовившись к большой работе.
Очнувшись, фон Гадке увидел огромный плакат:
ГОСПОДИН
ОБЕРФОБЕРДРАМХАМШНАПСФЮРЕР
ФОН ГАДКЕ ПОДВЕРГНУТ
ПОЧЕТНОЙ СПИРТИЗАЦИИ!
Благодарные потомки-подонки
будут помнить о нем
несколько десятков лет!
Оказалось, что он попал в шпионский ресторан «Руки хох!», где собрались старые шпионы на вечер, посвященный памяти знаменитого фон Гадке. Он, никем не замеченный, прошел к свободному столику, на котором высилась груда сосисок с кислой тушеной капустой. Ручки его начали быстро складывать еду в широко раскрытый широченный рот.
Вокруг раздавалось громкое чавканье, а сквозь него голос:
— Из всех нас он был самый шпионистый шпион. Он принес людям столько горя, сколько не смогли принести мы все, вместе взятые. Жаль только, что он подвергся почетной спиртизации, не успев свершить главного дела своей жизни. Он ушел на тот свет с пустыми ручками. Несколько десятков лет он будет для шпионов положительным примером. Майль!
— Фиг майль! Фиг майль! Фиг майль! — хором ответили старые шпионы.
Проглотив к этому моменту все сосиски и всю кислую тушеную капусту и облизав блюдо, фон Гадке бодро крикнул:
— Я жив! Я не заспиртовался! Сам майн бог привел меня сюда! Я против моей почетной спиртизации! Я не могу больше ждать, когда же наконец начнется новая большая война! Дайте мне самолет с бомбой, и я шарахну ее куда следует! Майль!
— Фи-и-и-иг… ма-а-а-а-айль… — нестройным, негромким и неуверенным хором отозвались старые шпионы.
— Бомбу! Самолет! Бомбу! Самолет! Шарахну! — И фон Гадке принялся за новую груду сосисок с кислой тушеной капустой. — Мир давно не вздрагивал от огромного страха! А я — его — вздрогну!
Ответом ему было только громкое чавканье.
Самый старый шпион сказал:
— Если ты избежал почетной спиртизации, значит, ты не выполнил приказа командования. Ты предатель.
— Ты предатель, — глухо повторили старые шпионы.
Фон Гадке разделался уже с третьей грудой сосисок, сглотал всю кислую тушеную капусту и яростно заговорил:
— Еще вопрос, кто предатель! А вы жалкие трусы! Бездельники и тунеядцы! Как вы можете спокойно есть сосиски с кислой тушеной капустой, когда в мире еще смеются дети? Скоро они подрастут и дадут нам жизни! Нельзя ждать, когда они подрастут и поумнеют. Дайте мне самолет с бомбой, и я ахну ее куда следует!
— Ты не выполнил приказа Центрхапштаба, — упрямо сказал самый старый шпион. — Ты должен храниться в банке со спиртом. Там в честь тебя стоит почетный караул из молодых кадров. А ты живой. Позор с безобразием!
— Не хотите мне помочь — не надо! — рявкнул фон Гадке. — Я сам достану самолет с бомбой! Вы обо мне еще услышите! Сосисочники вы несчастные! Капустники вы старые!
В дверях показались солдаты из охраны Центрхапштаба. Они расступились, и в зал вбежал барон Баран, закричал:
— Взять его!
ФОН ГАДКЕ ОЧЕНЬ ЛОВКО ВЫПРЫГНУЛ В ОКНО.
ГЛАВА №48
Старший санитар Тимофей Игнатьевич применяет метод физического воздействия на организм офицера Лахита
ПОРАЗИТЕЛЬНАЯ БЫСТРОТА, С КОТОРОЙ ВЫЗДОРАВЛИВАЛ ОФИЦЕР ЛАХИТ, объяснялась тем, что старший санитар Тимофей Игнатьевич втайне от медицинского персонала применял метод физического воздействия на заднюю поверхность шпионского организма.
Он, то есть старший санитар Тимофей Игнатьевич, брал ремень, проникал в палату и производил, как он выражался, санитарную обработку пациента.
Пациенту, естественно, было больно, и он, естественно, пытался вырваться, прыгал, бегал, скакал, а движения, тем более резкие, — одно из средств борьбы с ленью.
Вот и получалось, что комплексное использование обыкновенного ремня с научными методами давало наибольший эффект.
Однако первым из троих, зараженных балдином, поправился лейтенант Васильков. В одно прекрасное утро он проснулся, полежал еще немного не двигаясь, лотом встал и сам себе шепнул:
— Кажется, я чем-то был болен.
— Дорогой мой Юрочка! — растроганно воскликнул Моисей Григорьевич, увидев его. — Вы первый, кого я вылечил от заболевания ленью, вызванного введением в кровь препарата балдина!
— А что это такое!
— Со временем узнаете.
На другой день выздоровел офицер Лахит. Произошло это следующим образом.
Не надо забывать, что по специальности офицер Лахит был проныра. И едва только его сознание стало к нему возвращаться, он сразу начал хитрить. Он уже кое-что понимал, но вида не показывал. Сквозь огромную лень все настойчивее в голову пробивалась мысль о какой-то опасности.
Офицер Лахит очень боялся старшего санитара Тимофея Игнатьевича, и это ощущение явилось как бы первым шагом к выздоровлению. С каждым сеансом санитарной обработки задней поверхности организма офицер Лахит все больше приходил в себя. И однажды он дал старшему санитару Тимофею Игнатьевичу такую сдачу, что тот бухнулся на пол без памяти, а от сильного и резкого движения из организма больного выскочили остатки лени.