Лев Давыдычев – Руки вверх! или Враг №1 (страница 33)
— Пишите куда хотите и что хотите, — отмахнулся Моисей Григорьевич. — Кстати, порка — это довольно древний метод.
— С чего бы это у него? — всхлипывая, спросила бабушка.
— Прямо скажу: не знаю. Еще прямее скажу: я просто обескуражен.
И если бы в последнее время бабушка не занималась спортом, то сейчас бы она обязательно упала в обморок, причем очень глубокий.
— Что же делать-то? — собрав всю силу воли, спросила она.
— Верить в науку, — ответил Моисей Григорьевич, — в ее безграничные, хотя до конца и не раскрытые возможности.
НАУКА СДЕЛАЕТ ВСЕ, ЧТОБЫ СПАСТИ ТОЛИКА.
ГЛАВА №40
На службе у фон Гадке появляется фон Хлипке
ГОСПОДИН ОБЕРФОБЕРДРАМХАМШНАПСФЮРЕР ФОН ГАДКЕ ОЧЕНЬ ХВОРАЛ. Он очень захворал сразу, как вернулся от генерала Шито-Крыто. Ведь впервые не фон Гадке обманул, а фон Гадке обманули. Как говорится, вор у вора дубинку украл да еще язык показал!
В бессильной ярости фон Гадке ударил по своему отражению в огромном зеркале. Зеркалу хоть бы хны, а кулачок, как говорится, вдребезги. Но ярость фон Гадке не уменьшилась, а, наоборот, увеличилась в два с половиной раза.
Если вы помните, господин оберфобердрамхамшнапсфюрер путал правое и левое, и вот вместо левой ручки (черная перчаточка) пустил в ход правую (белая перчаточка) и искалечил ее (не перчаточку, конечно, а ручку).
«Как же я теперь буду есть? — в ужасной тревоге подумал он. — Я же не умею есть левой! А может, я разбил именно левую ручку? Как бы узнать?»
Внезапно он со страшным испугом обнаружил, что путает не только правое и левое, но и черное и белое!
В головке у него все перемешалось, ничего не мог он понять. Его тут же отвезли в госпиталь, сразу же положили на операционный стол, и пришлось ему (не столу, а фон Гадке) стонать и ругаться от диких болей.
Новый его адъютант (прежний угодил в тюрьму, потому что подал фон Гадке вместо ложки вилку), молоденький офицерик фон Хлипке сказал по дороге из госпиталя:
— В следующий раз, господин оберфобердрамхамшнапсфюрер, когда вами овладеет бессильная ярость, обращайтесь ко мне. Я ударю по зеркалу. Я разобью свой кулак. Ваш кулачок дороже вам и командованию, чем мой.
— Не понимаю, — признался фон Гадке, с тоской и любовью глядя на свою искалеченную руку в тяжелой гипсовой повязке. — Не понимаю и не соображаю, о чем ты болтаешь.
— Когда вами овладеет бессильная ярость, — услужливо и терпеливо повторил фон Хлипке, — вы подбегаете к зеркалу, замахиваетесь своим кулачком, а я ударяю по зеркалу своим кулаком. У вас пройдет бессильная ярость, а кулак разобьется мой, а не ваш, драгоценный.
— Но зато разобьется зеркало!
— Но зато пройдет и бессильная ярость.
— Мозги у тебя варят неплохо, — подумав несколько минут, сказал фон Гадке. — А откуда ты взялся? Кто ты такой?
— Меня прислали из Центрхапштаба по личному распоряжению господина барона Барана. Я очень услужлив, я сделаю вашу жизнь почти райской. Мне это нетрудно! Ведь вы для меня почти бог!
— Ну, это ты, хе-хе, загнул! А вот как я буду есть, отвечай!
— О, я вас прекрасно покормлю, дорогой мой господин оберфобердрамхамшнапсфюрер!
И действительно, фон Хлипке до того ловко кормил фон Гадке, что тому оставалось только рот открывать, жевать и глотать.
Наевшись, он почувствовал себя куда лучше прежнего, с удовольствием переваривал обильную пищу, спросил почти ласково:
— Где это ты научился так кормить?
— У нас была большая семья, а я в ней старший из детей, — объяснил фон Хлипке. — И кормить всех братьев и сестер с ложечки пришлось мне. И вообще в смысле услуг начальству я умею делать все. А если чего и не умею, то быстро научусь. — Фон Хлипке склонился и прошептал: — Я приставлен к вам, чтобы следить за вами.
— Цвайбилд! — очень крепко выругался фон Гадке. — А на каком таком подозрении?
— Вам давно перестали доверять в Центрхапштабе, — предельно ласково шептал фон Хлипке, в три погибели согнувшись в услужливом поклоне перед фон Гадке, — особенно с тех пор, как вы побывали у генерала Шито-Крыто. Есть подозрение, что вы вступили с ним в предательскую сделку.
— Драйбилд! — еще крепче выругался фон Гадке.
— Скоро состоится решение о том, чтобы отобрать у вас ваши кадры и передать их более молодому и, пардоньте, более умному специалисту.
— Фюрбилд! — совсем крепко выругался фон Гадке. — Это проделки барона Барана! Он всегда завидовал мне!.. А почему ты откровенен со мной? Ведь я могу предать тебя! Со всеми твоими фон-хлипскими печенками, почками и селезенками!
— Вряд ли вы это сделаете. — Фон Хлипке еще ниже и еще услужливее склонился перед ним. — Мне гораздо удобнее выдать вас, но я этого никогда не сделаю. Давайте работать вместе назло барону Барану.
— С какой это стати я, старый, опытный, уважаемый, матерый, знаменитый шпион, военный преступник и учитель шпионов, буду вступать в сделку с никому не известным молоденьким офицериком? И чем ты докажешь, что ты не жулик какой-нибудь?
— Тем, что буду служить вам изо всех моих сил. Ведь у вас никогда не было такого верного адъютанта. Мой предшественник, подумать только, осмелился подать вам вместо ложки вилку!
— О, это было ужасно! Я долго не мог понять, почему не могу зачерпнуть супа! А как я мог его зачерпнуть, если в руках у меня была вилка!.. Я никому никогда ни в чем не верил. И как мне верить тебе, если тебя ко мне подослали?
— Вы все поймете, господин оберфобердрамхамшнапсфюрер, если учтете, что я служу еще и у генерала Шито-Крыто.
— Так ведь ты двойной предатель! Ты бутерброд из предателей! Центрхапштабу ты предаешь Шито-Крыто, а ему предаешь Центрхапштаб! Почему бы тебе не быть и тройным предателем?
— А я и есть тройной предатель, потому что предаю Центрхапштаб и генерала Шито-Крыто вам.
— Короче говоря, Шито-Крыто подослал тебя в Центрхапштаб, а барон Баран подослал тебя ко мне?
Фон Хлипке очень скромно кивнул.
— Что предлагаешь? — спросил фон Гадке.
— Пока не знаю. Надо подумать.
Думали они несколько дней. Фон Гадке до того привык и полюбил есть из рук фон Хлипке, что стал отказываться ездить на перевязку. Есть новым способом было легко и интересно. Зачем же лечить руку, если она не нужна!
Незаметно для себя господин оберфобердрамхамшнапсфюрер совершенно забыл, в каком он находится положении. А положение его было наисерьезнейшее. С одной стороны, его допекал генерал Шито-Крыто, грозя выдать их сговор Центрхапштабу. С другой стороны, в Центрхапштабе все чаще и чаще распространялись слухи о том, что фон Гадке готовится почетная спиртизация.
Однажды, а именно в тот день, когда у фон Гадке сняли гипсовую повязку с кулачка, он как бы очнулся и впервые за последнее время поел один, самостоятельно. Есть было очень неудобно и даже невкусно. Он не столько поел, сколько устал, весь выпачкался в еде. Зато головка его вдруг заработала. Фон Гадке прислушался и стал ждать, когда в нее придет мысль.
Мысль долго не приходила, она застряла где-то в левом ухе, но фон Гадке уже сел в машину и приказал везти себя в Центрхапштаб. Не головкой еще, а всем остальным организмиком он ощущал старую истину: не жди, когда тебя предадут, предавай сам. Хорошо кормил фон Хлипке, НО ПОРА ЕГО ПРЕДАТЬ!
ГЛАВА №41
Толику Прутикову грозит смерть
ДНИ И НОЧИ НЕ ОТХОДИ ЛИ ВРАЧИ И УЧЕНЫЕ ОТ ПОСТЕЛИ ТОЛИКА ПРУТИКОВА.
Конечно, это была одна из острейших форм лени — lenia Tynejadica (лениа тунеядика).
Но в чем причина заболевания?
Толик до того обленился, что стал принимать пищу только в принудительном порядке. Моисей Григорьевич чувствовал приближение катастрофы.
Искусственное дыхание. Искусственное питание. Всё — искусственное. Но ведь это не могло продолжаться до бесконечности! Рано или поздно организм не выдержит, и Толик унесет с собой в могилу нерешенной крайне любопытную медицинскую загадку.
Наконец, консилиум опытнейших врачей единодушно пришел к страшному выводу: случай с Толиком Прутиковым — первый в истории медицины, когда заболевание ленью может окончиться смертельным исходом. Налицо наивысшая степень заболеваемости — лень жить.
Сам по себе случай этот, конечно, обогатит науку, послужит суровым уроком для всех тунеядцев всех возрастов и полов.
Психоневропатолог Моисей Григорьевич решил рискнуть, решил пойти на опасный научный эксперимент, чтобы спасти лодыря. Заметив, что Толик не худеет, а толстеет, ученый, естественно, предположил, что организм его приспособился к новым условиям существования. Значит, с некоторых пор Толика не лечили, а, можно сказать, губили, развивали в нем лень. Ему стало лень дышать — пожалуйста, искусственное дыхание. Ему стало лень есть — к его услугам искусственное питание.
И Моисей Григорьевич перестал лечить Толика Прутикова, вернее, стал лечить его по-новому. Ученый запретил поддерживать в организме пациента жизнь искусственными приемами.
Тот начал задыхаться. У психоневропатолога похолодели руки, учащенно забилось сердце, но он внушал себе: вот сейчас Толику будет лень задыхаться!
Так оно и случилось.
И вскоре пациент впервые за последнее время открыл один глаз — левый.
— Как себя чувствуешь? — спросил Моисей Григорьевич, забыв, что говорить ему еще наверняка лень. — Над тобой висит смертельная опасность. Жизнь твоя в твоих руках. Ты болен острейшей формой лени. Если не перестанешь лодырничать, погибнешь, не окончив даже начальной школы.