Лев Данилкин – Пассажир с детьми. Юрий Гагарин до и после 27 марта 1968 года (страница 24)

Несмотря на хитроумный маневр с завязанными полотенцами (страшно подумать, на кого были похожи в этот момент Шпанько и Ошурков), злоумышленников удалось вычислить; с ними не стали церемониться и отдали их под суд. Те признали себя виновными; за принуждение к нарушению обязанностей по военной службе трибунал вкатил Бушневу и Шпанько по 3 года с отбыванием в исправительно-трудовом лагере, а Ошуркову – 2, с отбыванием в дисциплинарном батальоне. “…На помощниках командиров взводов лежала малоприятная обязанность – обеспечение внутреннего распорядка подразделения: подъем, зарядка, посещение занятий… И Гагарин всегда исполнял эту обязанность, не делая исключений ни для себя, ни для других. Его требовательность пришлась не по вкусу троим друзьям. Особенно их раздражал ранний подъем на утреннюю зарядку. Вот и предупредили сержанта: что подчиняться ему не будут. Но и тот ответил категорично: «Распорядку в казарме будут следовать все». Троица повторила угрозу. Помкомвзвода вновь подтвердил: «Никаких исключений!» Тогда угрозу привели в исполнение. Избит Гагарин был жестоко, до потери сознания – на несколько дней его поместили в госпиталь. Остальные курсанты настояли, чтобы хулиганы пошли к командованию. Заседание трибунала состоялось через месяц. К этому времени Гагарин был уже здоров и по-прежнему исполнял свои обязанности младшего командира” [24].

Несколько иная – и, вполне вероятно, более правдоподобная, чем конфликт из-за подъема на зарядку – версия событий изложена однокурсником Гагарина: “Гагарин был службист. <…> Он был старшиной эскадрильи и докладывал начальству о всех нарушениях курсантов, даже о тех, кто опаздывал с увольнения. Сами понимаете, молодые люди, неохота расставаться с девчонкой, ну и опаздывали. А Гагарин докладывал о них. Однажды ребята устроили ему «темную», дали понять Гагарину, что делать так нельзя” [28].

О том, что Гагарин был из тех, кому “больше всех надо”, вспоминает и один из преподавателей, И. Скутин, – по его словам, сознательный Гагарин отчитал однажды своего однокурсника, завалившего экзамен по истории КПСС: “Ты что, собираешься стать воздушным извозчиком, а не летчиком-офицером Советской Армии?” [29].

Историю с устроенной Гагарину “темной” подтвердил в личном интервью автору этой книги и В. С. Кислов, бывший в 1957 году замом старшего инженера авиационного полка, в котором служил Гагарин.

Этот эпизод, однако, не отбил у Гагарина охоты продолжать службу в армии; армия была структура, которая по разным параметрам соответствовала его характеру – и он пробыл внутри нее до самого конца жизни. “С детства я любил армию”. В “Дороге в космос” есть несколько озадачивающих гражданского человека абзацев.

“Мне не надо было привыкать к портянкам и сапогам, к шинели и гимнастерке. В казарме всегда было чисто, светло, тепло и красиво, все блестело – от бачков с водой до табуреток.

Я тоже становился солдатом, и мне по душе были и артельный уют взвода, и строй, и порядок, и рапорты в положении «смирно», солдатские песни, и резкий протяжный голос дневального:

– Подъ-е-ом!

<…> Меня ни чуточки не тяготило, что это повторялось изо дня в день. В армии я привык жить и учиться по уставам. Уставы отвечали на все вопросы, связанные с жизнью, учебой и службой, ясно указывали, как служить, изучать военное дело, овладевать оружием и боевой техникой, повседневно повышать политическую сознательность. Как только мне удавалось выкроить свободную минуту, я заглядывал в устав. Он стал законом моей жизни” [1].

Проще всего списать подобного рода пассажи на фантазии “правдистов”-гострайтеров (официальные биографы вообще не знают меры: “любил воинский порядок, строевой шаг и солдатские песни” [29]) или, если угодно, на то, что неглупый Гагарин любил армию потому, что армия была для него, юноши из социальных низов, из провинции, без жилья и без каких-то особых связей, идеальным карьерным лифтом.

Однако несмотря на муштру, несмотря на крайне неприятный эпизод с устроенной ему “темной”, Гагарину, похоже, и впрямь нравилось в армии, которая не была демонизирована общественным мнением и действительно сильно отличалась от нынешней. На тот момент это была, возможно, самая сильная армия в мире – сталинская армия, которая десять лет назад бомбила Берлин, которая оккупировала пол-Европы и стерла в пыль немецкую военную машину. Это была армия, которая даже в мирное время проводила немыслимые по сегодняшним меркам учения – и по-настоящему, всерьез готовилась к третьей мировой – настолько, что отрабатывала на своих солдатах действия в условиях использования ядерного оружия. Всего за год до прибытия Гагарина в Оренбург на Тоцком полигоне, в Оренбургской области, маршал Жуков проводит учения с 45 тысячами солдат и офицеров – и взрывает над ними настоящую атомную бомбу: просто чтобы изучить возможность прорыва обороны противника с использованием нового оружия. Некоторые из гагаринских пилотов-инструкторов участвовали в испытаниях – им было дано задание пролететь через радиоактивное облако (на самолетах Ил-10 с негерметичными кабинами). Все это очень похоже на еще одну главу из отчета о преступлениях советского режима против своих граждан – однако учения были хорошо организованы; теоретически могли быть страшные жертвы – однако обошлось (хотя свои дозы радиации, конечно, получили все участники).

Мы упоминаем обо всем этом для того, чтобы было понятнее, кто именно сидел 12 апреля 1961 года в раскрашенной в зеленый цвет ракете – а затем разъезжал по миру с оливковой ветвью в одной руке и белым голубем в другой и рассказывал, что единственная война, которую ведут советские космонавты, – это война против природы. Даже если бы Гагарин носил на рту тряпочную повязку, чтобы никого случайно не проглотить, и подметал перед собой метелкой дорожку, чтобы ни на кого не наступить, его декларативная приверженность принципам ахимсы вызывала бы у скептиков глубокие подозрения. И, в целом, небезосновательно. Преподавателями Гагарина были фронтовики, обучавшие его вовсе не выполнению фигур высшего пилотажа и цирковым фокусам в мирном небе, а тактике ведения боя. На протяжении двух лет Гагарина готовили не просто к службе в гарнизоне, а натаскивали для участия в третьей мировой войне – которую ждали, которой опасались – и ответом на угрозу которой и стал запущенный ровно в тот момент, когда Гагарин получал лейтенантские погоны, спутник.

Кстати, если уж на то пошло, “почему советский спутник оказался первым в космосе? Да потому, что у американцев были базы в Европе для военно-воздушных сил. Они могли бомбить Москву с европейских баз обычными самолетами. А мы не могли ответить Америке никак… У нас был огромный стимул. Единственная возможность ответить американцам на удар по Москве – это ответный удар по Вашингтону и Нью-Йорку. Это все у нас понимали… И запуск первого спутника, который мы провели в спешном порядке, имел целью вовсе не изучение космоса. Главное было – показать американцам, что мы их можем накрыть. И они это поняли. Раз мы можем запускать спутники, значит, любой город Америки может быть, увы, поражен… <…> это – очень сильно способствовало сохранению мира” [7].

Мысли Гагарина в Оренбурге были заняты не только строевой подготовкой и “высоким профилем посадки”, о чем свидетельствует следующий анекдот, приведенный А. Дихтярем:

“Капитан Федоров прохаживался туда-сюда перед шеренгой вытянувшихся по ранжиру курсантов. Гагарин, как самый мелкокалиберный, на левом фланге.

– Что есть погоны? – спрашивал сам себя и сам же себе отвечал: – Погоны – это не только деталь одежды. Это прежде всего символ мужественности, и носить погоны должно с достоинством!

После занятий курсант Гагарин подошел к курсанту Репину:

– Что есть бюстгальтер? Отвечайте, курсант!

И, не дождавшись ответа, выдал собственный вариант:

– Бюстгальтер – это тебе не только деталь одежды. Это прежде всего символ женственности, и носить его должно с достоинством! Так и напиши своей девушке, Репин” [10].

Тут самое время упомянуть, что именно к оренбургскому периоду относится наибольшее количество признаний женщин, с которыми Гагарин якобы имел какие-то отношения. Какими бы ненадежными ни были эти свидетельства, ясно, что Валентина Горячева была далеко не первой попавшей в его поле зрения женщиной; у летчика Гагарина был если не большой опыт (об этом трудно судить), то, по крайней мере, широкий диапазон выбора – и вот тут он прекрасно обходился без всякой подушечки.

Вообще, мемуары женщин, живописующих свои отношения с Гагариным (в диапазоне от “спала-с-ним” до “пожирал-меня-глазами”), представляют особый интерес, особенно если зачитывать их бивис-и-баттхедовским голосом. Несостоявшиеся супруги охотно рассказывают, как отказали ему, как он предлагал на них жениться, некоторые даже транслируют сны, в которых они снились Гагарину (“…рассказала свой сон: будто он готовил меня в космос. Гагарин уговаривал, а я отнекивалась: «Юр, ты же прекрасно знаешь, сын у меня, муж. Вдруг разобьюсь, у меня же семья…»”) [14]. Удивительнее всего даже не сам сон про “готовил меня в космос” – “где ракета?” – “да вон же – в огороде”, а то, что о таких снах можно было рассказывать по радио; вот уж правда эпоха невинности. Проблема в том, что чем больше подробностей в этих всплывших в 1990-е мемуарах, тем менее достоверными они кажутся.