Лев Данилкин – Пассажир с детьми. Юрий Гагарин до и после 27 марта 1968 года (страница 21)

Гагарин бьется за любую возможность проскользнуть между Сциллой Томска и Харибдой армии. Он записывается на прием к директору училища, но тот отправляет его восвояси: сначала отработай положенные три года, а затем делай все, что душе угодно [4]. “Родионова можно было понять: он отвечал перед министерством за каждого выпускника, не прибывшего на место назначения. Тогда с этим было строго” [4].

Тем временем в Дубках – учебном лагере аэроклуба, куда уехал, вместо того чтобы сесть на поезд Саратов – Томск, Гагарин, оставшийся после защиты диплома без жилья (из общежития его уже выставили), – вовсю готовились выпустить курсантов в первый самостоятельный полет. “Началась активная подготовка к полетам. Она начиналась на земле. В специально оборудованных классах имелись макеты аэродрома, служб, самолетов, щиты с оборудованием зон полета. Здесь преподаватели и инструкторы отрабатывали детали полета, начиная с посадки в самолет и кончая приземлением и стоянкой. Казалось, чего проще – сесть в самолет, но и это оказалось для курсантов делом непростым” [4]. “За каждым отделением звена закреплялся один самолет, летчик-инструктор и техник. За гагаринским отделением закрепили самолет Як-18” [6]. Их наставниками в летном деле были летчик-инструктор Д. П. Мартьянов и техник С. Е. Фомин. Самолет был совсем новый, надежный и легкоуправляемый. Для обслуживания самолета техник привлек курсантов.

На многих фотографиях, сделанных курсантом В. Калашниковым, Юра Гагарин изображен в тот момент, когда он обслуживает самолет. “Прежде чем подняться в воздух, – писал Ю. А. Гагарин, – мы основательно изучили самолет Як-18, немало потрудились на аэродроме. Нам пришлось мыть машины, таскать баллоны, работать под руководством инструкторов и техников. Возвращались с аэродрома усталые, пропахшие бензином и маслом, в комбинезонах, на которых темнели масляные пятна” [4]. “Вскоре курсантам выдали летное обмундирование, шлемофоны. Все с нетерпением ожидали самостоятельных полетов” [4].

Первый самостоятельный полет – взлет, простой круг, посадка – Гагарин выполнил 1 июля. “Я вырулил самолет на линию старта, дал газ, поднял хвост машины, и она плавно оторвалась от земли. Меня охватило трудно передаваемое чувство небывалого восторга. Лечу! Лечу сам!” [13].

Поскольку 1 июля совпало с советским праздником – Днем Воздушного флота, в лагерь явился Е. Иванов, корреспондент саратовской газеты с характерным названием “Молодой сталинец”; видимо, вспомнив пророчество Циолковского, как будет выглядеть первый человек, преодолевший земное притяжение, – “открытое русское лицо, глаза сокола”, он обратил внимание именно на Гагарина – и стал первым в мире репортером, подробно описавшим того, кому суждено будет стать “символом идеала ЮНЕСКО и веры в человека”: “Юноша немного волнуется, но движения его четки и уверенны. Перед полетом он тщательно осматривает кабину, проверяет приборы и только после этого выводит свой Як-18 на линию исполнительного старта. Гагарин поднимает правую руку, спрашивая разрешение на взлет”. Если верить преподавателю С. И. Сафронову, то выбрал журналист его сам: “Он не ходил в отличниках, и в то же время у него не было плохих оценок. Были ребята, которые летали лучше его, но он быстро их догонял. Корреспондентам молодежной газеты мы давали совсем другие кандидатуры, а они снимали и писали о Гагарине. Как вот это получается, не знаю. Он всегда чем-то притягивал. Он даже замечания выслушивал с радостью” [17].

Е. Иванов не акцентировал внимание читателей своей газеты на том, что после удачного полета Гагарин подарил Мартьянову – была такая традиция, подношение принимали даже некурящие инструкторы – хорошие сигареты “Тройка”. Вторая извлеченная из планшетки пачка была раскурена вместе с другими курсантами; тоже “заведенная на заре авиации” [25] традиция, не подлежащая нарушению.

В день летали по четыре-пять раз – лишь бы погода позволяла. Лагерь находился в рабочем состоянии с понедельника по пятницу – а вот на выходные приходилось обеспечивать себя едой и теплом самостоятельно. Иногда Гагарин оставался в пустом лагере и подкармливался на кухне у руководителя клуба Денисенко [18], иногда уезжал в Саратов – там его пригласил пожить к себе товарищ по аэроклубу Михаил Соколов, чересчур жизнерадостный молодой человек, чья летная судьба сложилась не лучшим образом именно из-за этой его особенности: “После удачного полета с радости позволил себе лишний раз крутануть самолет. Плакал парень, просил простить… Мы были неумолимы” [17]. Его отчислили из аэроклуба за “воздушное хулиганство”. Иногда Гагарин ночевал у него, иногда отправлялся в более далекие экспедиции.

Одна из них описана сразу несколькими свидетелями. Гагарин и его друг Виктор Калашников поехали к его сестре Рите, которая в тот момент жила в спортлагере на Волге. “И вот фактически в одной палатке мы провели несколько дней вчетвером… Свободных палаток не было, ну, у нас там были лишние койки. Поместились вместе. Вечером у костра Юра рассказывал о своей жизни” [16]. У Риты была подруга, которая жила с ней в одной палатке. Она запомнила Гагарина как юношу, у которого “был фотоаппарат. Они стали нас фотографировать, а мне это не понравилось, одеты были не очень, в одних трусах и майках. Я стеснялась, а этот парень стал приставать, чтобы вместе сфотографироваться. Его настойчивость мне не понравилась. Я его еще раньше запомнила по одному вечеру танцев, который индустрики проводили в Доме учителя. Он тогда подошел ко мне и пригласил на танец. Я – маленькая, а он вроде бы еще меньше. Маленьких я не любила. И отказала ему. Ко мне потом подходит Калашников и говорит, чтобы я ушла с вечера, так как мой отказ – это оскорбление индустрикам. Я обиделась и ушла. И вот он снова здесь!.. Потом Рита говорит мне, что они остаются ночевать. Я возмутилась, но Рита говорит, а куда ж мы их денем. Мы с Ритой спали вместе, а они – на Ритиной койке. Наутро я говорю: «Дайте мне пленку, я проявлю ее и сделаю фото». Ребята переглянулись и отдали. Я сама проявила ее и сделала снимки, какие мне понравились, а пленку сожгла” [7].

Трудно сказать, было ли предложение “щелкнуться” просто проявлением дружеских намерений – или завуалированной офертой вступить на более скользкую тропу, но мемуаристки часто описывают Гагарина как молодого человека с фотоаппаратом, хорошо освоившего как репортажную, так и постановочную съемку. Некоторые сохранившиеся фотографии, особенно из коллекции В. Калашникова, достаточно красноречивы.

Раз уж обо всем этом зашла речь, заметим, что женская фамилия, чаще всего всплывающая в связи с саратовским периодом Гагарина, – Миронычева, Римма Миронычева. Об отношениях с Риммой внятно рассказывали гагаринские друзья, а в нулевые годы она сама – тогда уже Римма Гаврилина – дала одно-два интервью российским таблоидам. Настаивающая, что “никакой любви у нас не было”, она тем не менее припоминает несколько ярких эпизодов из истории их отношений – в том числе, как Гагарин (“юркий, улыбчивый, общительный, находчивый, вечно что-нибудь сморозит, подшутит, тискнет тебя, ущипнет”) при пособничестве будущего завкафедрой истории Московского авиационного института В. Порохни затащил ее к себе на урок немецкого языка и, крепко держа за руки, не отпускал, пока не прозвенел звонок. В другой раз те же двое “вообще искупали меня в фонтане возле техникума. Я сопротивлялась, как могла, отбрыкивалась. Но все равно оказалась в воде. Выбралась оттуда вся мокрая, рабочая форма прилипла к телу. Показаться в таком виде в аудитории было невозможно. Пришлось, погрозив ребятам кулаком, идти домой переодеваться” [4].

Лагерная жизнь временами оказывалась не менее пикантной, чем гражданская. Мартьянов описывает пир, состоявшийся сразу по двум поводам: Денисенко получил звание подполковника, а начальник штаба, бывший военный штурман П. Соколов – выиграл десять тысяч (немалая, даже на старые деньги, сумма). “Они поставили бочку пива на аэроклуб с этих денег. Ну а буфет обслуживал наш именно состав летный аэроклуба, после полетов, конечно, слетали, показали полет строем” [15]. Гагарин с Соколовым установили на бочку качок – и разливали пиво по кружкам [3], после чего помогли Мартьянову разобрать буфет “и отвезти его в Сельскохозяйственный институт, откуда он был” [15].

В июле Гагарин с трудом отрабатывал посадку, в августе – летал уже более-менее свободно, а в сентябре пришла пора выпускных экзаменов.

Двадцать седьмого сентября курс в аэроклубе завершался, и надо было решаться – что дальше?

Гагарин узнал, можно ли призваться таким образом, чтобы его – как обладателя диплома аэроклуба: налет 42 с половиной часа, 81 самостоятельный вылет, вся теория и практика на “отлично” – направили не абы куда, а в военно-летное училище. Оказалось – можно. “Октябрьский райвоенкомат сделал запрос в 1-е Чкаловское авиационное училище имени К. Е. Ворошилова на нескольких выпускников Саратовского аэроклуба, в том числе и на Юрия Алексеевича Гагарина. Вызов пришлось долго ждать. Там тоже шли затяжные дожди, и очередной выпуск задерживался. Наконец, 17 октября, пришел вызов” [4]. Саратовская – да и, похоже, металлургическая – эпопея заканчивалась. Семь лет, потраченные на изучение профессии, которая ему не пригодилась, превратились, тем не менее, в символический капитал, и ценность его впоследствии будет только увеличиваться. Очень вовремя, однако ж, ему удалось запрыгнуть в поезд, идущий в противоположном направлении. Директор СИТа написал на папке “Личного дела” Гагарина “Призван в ряды Советской Армии” [4], а сотрудники Октябрьского райвоенкомата сделали в личном деле Ю. А. Гагарина запись: “Призван на действительную воинскую службу и по его просьбе направлен для поступления в военное авиационнoe училище летчиков” [3].