Лев Данилкин – Ленин (страница 3)
Никоим образом не желая выдавать Ленина, человека с далеко не самым лучшим на свете характером и пугающе широкими представлениями о границах дозволенного в политике, за кого-то вроде Розы Люксембург или Альберта Швейцера – воплощение честности, нравственной чистоты и благородства, автор полагает, что жесткость, безжалостность, изворотливость и «трикстерство» Ленина – не абстрактные, а рассмотренные в связи с окружающим миром – суть профессиональные качества инженера, который стремится как можно скорее увидеть результаты работы спроектированного им механизма[2].
Эта книга сочинялась во времена, которые представлялись – по скудоумию – благополучными и когда привилегированным социальным группам казалось, будто и все остальные тоже не имеют оснований для недовольства: нет хлеба – ну пусть едят пирожные. Собственно, эта книга и была попыткой соорудить такой шоколадный эклер: именно так – задним числом – выглядят декларации кондитера про «рассказать историю Ленина “объективно”», от лица «неангажированного» рассказчика, деавтоматизировать «чересчур искаженное идеологиями» восприятие главного героя, найти «такой язык, которым раньше для его описания не пользовались». Ага: побольше крема.
С тех пор стало ясно – точнее, жизнь, как говорится, показала: «историческая объективность» за счет деполитизации – плохой обмен.
Простой хлеб был бы уместнее.
В «благополучные» времена – когда классовый антагонизм сглажен, смазан, амортизирован, ленинские политические практики, чреватые большими рисками и гуманитарными издержками, – скорее объект буржуазного скепсиса и либеральной критики; длинная история большевистского террора и превращение постленинского коммунизма в нелепую религию дают для такого отношения много материала.
Однако во времена острых кризисов, когда государства либо становятся несостоятельными, либо, обернувшись правой диктатурой, в открытую демонстрируют свой репрессивный характер и осуществляют террор против не способных оказать сопротивление инакомыслящих социальных групп, – вот тут «Ленин» оказывается лучшим союзником жертв, насущной фигурой, дающей волю к сопротивлению и технику; а ленинская революционная Республика – таким же вдохновляющим прецедентом сопротивления машине насилия и несправедливости, как Парижская коммуна. И даже части буржуазии нет-нет да и доводится – испытав на своей шкуре упругость полицейской дубинки – признать, что просто сидеть на моральном заборе, «над схваткой», свешивая ноги то в одну, то в другую сторону, – мало, что ленинское искусство восстания – не блажь. Что сопротивление империи, требование политического суверенитета для угнетаемых малых наций и гендерное равенство – не фанаберии, а жизненная необходимость: потому что, после того как насилию подвергают одно слабое меньшинство, приходит очередь другого, уже покрупнее. Что игнорирование ленинских технологий сопротивления и отказ от идеи вооруженного восстания заканчивается гибелью диссидентских движений, какими бы прекрасными и романтическими они ни были; особенно самых прекрасных. Что создание гибкой, способной совмещать легальную и подпольную деятельность оргструктуры, методичное избавление от оппортунистов и попутчиков в собственной среде, обязательный выбор в пользу прагматики, а не красивого жеста, – весь этот «ленинский пакет» технологий работает уже второе столетие подряд – и, похоже, остается непревзойденным способом перехватить власть в момент кризиса.
Насилие с самого начала было важнейшим компонентом и ленинизма – и многочисленные политические ошибки Ленина вызывают гнев и отвращение у людей, которые не понаслышке знают, что такое большевистский террор. Но, несмотря на сходство с «заповедями тертого пятака», замечание о том, что не следует судить о христианстве по инквизации, – точное. Ленинизм в своей ранней стадии был прежде всего ответом на угнетение, насилие и принуждение слабых сильными; да и дальнейшая его история не отменяет сути и мощи первоначального импульса Ленина и не сводится к перерождению в сталинщину; чудовищные диктатуры ХХ-XXI веков в странах мировой периферии и полупериферии напоминают нам о том, как выглядит альтернатива ленинизму: правые националистические режимы, самым ужасным образом пожирающие всё, что не может защитить себя.
Ленин был и остается тотемом угнетаемых.
Симбирск
Надежда Константиновна Ульянова, сама умевшая изобразить кого угодно, божилась, что муж ее «никак и никогда ничего не рисовал»; тем более таинственным и многообещающим выглядит плотно зататуированный пиктограммами и снабженный инскриптом берестяной прямоугольник.
14 легко читающихся кириллических букв настраивают на легкую победу; гипотетический Шерлок Холмс, впрочем, заметил бы, что нейтральнее было бы не «ПИСЬМО ТОТЕМАМИ», как тут, а «ТОТЕМНОЕ ПИСЬМО». Пожалуй, это нечастый в русской речи гендиадис: два существительных вместо существительного с прилагательным; фигура, характерная для латыни.
Центральная серия рисунков напоминает древнеегипетские росписи на стенах гробниц, другая, с геометрическими фигурами охотников, – наскальную живопись, третья – лубочные картинки из азбуки.
Цветные иконки – Самовар, Рак, Аист, Змейка, Лягушка, Свинья – прорисованы с впечатляющей аккуратностью, но без лишних анатомических подробностей; возможно, иллюстрации скопированы с некоего оригинала.
Автором этого кодекса был 12-летний гимназист, криптограф и любитель мертвых языков; уж конечно, он знал про фигуру «hen dia dyoin» («одно посредством двух»): в мае 1887-го этот самый гендиадис даже попадется ему в билете на выпускном экзамене.
Документ, хранившийся в архиве документов Ленина в Центральном партийном архиве Института марксизма-ленинизма при ЦК КПСС под номером 1, не включали ни в собрания сочинений, ни в «Ленинские сборники» и опубликовали лишь в 1958 году; возможно, кому-то казались неподобающими ассоциации письма со словом «вождь» («вождь краснокожих», «вождь красных»); скорее всего, дело в том, что «Письмо тотемами» так и не расшифровано: версия, будто это стилизованный отчет о проведенном лете, неубедительна.
Адресат письма – Борис Фармаковский, ровесник и приятель Владимира Ильича; он станет археологом и будет раскапывать греческую колонию Ольвию. В начале 1880-х он с родителями переехал из Симбирска в Оренбург, и в январе 1882-го – самый подходящий момент, чтоб отчитаться о лете, – Илья Николаевич Ульянов привез ему послание от сына-третьеклассника. Ответил ли Фармаковский – и если да, то как, – неизвестно.
Письмо квалифицируется как «индейское»: его элементы имитируют графическую манеру и смысловое содержание известного «прошения индейских племен Конгрессу Соединенных Штатов». Вместо названий племен там нарисованы их тотемы – животные; в тело каждого вживлено сердечко, от которого – так же как в послании ВИ – вьется веревочка к президенту: разреши нам переселение.
О чем Аист или Самовар могут просить Бородатого Купальщика?
И что за индейцы с самоварами? Может ли быть, например, Самовар – рифмованным, как в кокни, искажением названия племени «делавары»? Известно, что ВИ и его сестра Ольга, начитавшись Купера и Майн Рида, тайно от родителей соорудили вигвам из хвороста с полом, устланным травой; пока Ольга у игрушечного костра приглядывала за хозяйством, ВИ с луком уходил на охоту, откуда приносил «убитую» корягу и рассказывал, как белые люди мешали ему и сами едва не поймали его арканом.
Число «шесть» присутствует сразу в нескольких сериях, и можно предположить, что речь идет о младшем поколении Ульяновых: Анна, Александр, Владимир, Ольга, Дмитрий, Мария.
Тогда кто из них – ВИ? Какой объект – тотем Ленина? Какое свойство в Ленине – главное? Кусачий, как рак? Пузатый? Склизкий? Ядовитый? Всеядный?
Если читать шестичленную криптограмму слева направо, «третьим ребенком» окажется Аист. Cимвол Гермеса, покровитель путешественников.
Если справа налево – Змейка; символ хтонических сил земли.
Аист пожирает лягушек.
Лягушек часто потрошил в ходе своих опытов Александр; лягушка, как и Бородатый, живет в озере; в одноименной пьесе Аристофана они обитают в одном из водоемов Аида. Подполье? Партия заговорщиков?
Шифрованное приглашение вступить в тайное общество?
Карта с маршрутом к сокровищу?
Молитва, адресованная духу страны вечной охоты?
Сюрреалистический Спящий Человек в правом верхнем углу выглядит пророческим автопортретом, изображающим Ленина в 1915-м – который, вернувшись после Циммервальдской конференции, полез на гору Ротхорн и, добравшись до вершины, вдруг рухнул на землю, прямо на снег, чтобы заснуть – как убитый.
Ленинская береста – античные символы, серии двойников – обескураживает биографа: поле щедро усеяно ключами – но ни один из них ничего не открывает; Фестский диск – и то понятнее.
Документ Номер Один отбрасывает длинную тень на все прочие – и служит предостережением: «очевидность» любой связанной с Лениным бумаги – мнимая. Ленин, полжизни проживший по фальшивым паспортам, был профессиональным шифровальщиком.
Мемуаристы приписывали ему умение незаметно перемещаться, быстро исчезать и другие «индейские» следопытские способности. Есть апокрифические рассказы, как он ориентировался в лесу по звездам, а в лугах – по маршрутам полета пчел. Да что там в лесу – он даже и по комнате-то, сочиняя статьи, вышагивал, как индейцы у Фенимора Купера – бесшумно, не наступая на пятки. Засечь – и сцапать его в кулак: попался! – не получится.