Лев Данилкин – Ленин (страница 2)
Автору хотелось бы, чтобы эту книгу читали не только как материал для байопика, биографию удивительного существа, феерично распорядившегося своей жизнью; «Ленин» – это пространство, инструмент и среда для политического диссидентства, неисчерпаемый источник образов, прецедентов, альтернатив, утопических идей и прагматичных практик. Тому, кто воспринимает политическую действительность как пространство, требующее безотлагательного преобразования, ленинский опыт, идеи и деятельность могут дать код к интерпретации сегодняшнего окружающего мира – и доступ к возможностям его демонтажа.
Словосочетание «актуальность Ленина» подразумевает, однако ж, и существование другой, гораздо менее привлекательной стороны, а именно вопроса о подлинной роли Ленина в том, как – в столетней перспективе – реализовался и претерпел удивительные метаморфозы его проект революции: созданная с его благословения ЧК, несмотря на объявленное окончание Гражданской войны, опираясь на тезис об обострении классовой борьбы, продолжила вести себя как оккупационный режим и превратилась в машину превентивных массовых убийств и принудительных удержаний в тюрьмах, а через несколько десятков лет перехватила власть у исповедовавшей пролетарский интернационализм партии и оказалась флагманом контрреволюции, чтобы стать идеологическим, стремящимся к установлению монополии на историю прошлого центром восстановленной – с сословным обществом и культом императора, замаскированным под культ государства, – Российской империи, которая строит свою идентичность – и проводит соответствующую политику насильственного поглощения «окраин» – на идее духовного превосходства титульной нации над всеми прочими, особенно малыми и находящимися в пределах досягаемости артиллерии.
Вопрос этот меж тем проигнорирован в книге – и напрасно, потому как, размышляя над тем, чем в итоге обернулась Октябрьская революция, у нас достаточно оснований предположить, что затея построения социализма в отдельно взятой стране – с расстрелами заложников из буржуазии, с концлагерями для классовых врагов, расстрелом Кронштадта, катастрофическим «щупаньем штыком» Польши, голодом в Поволжье и Казахстане, принудительной коллективизацией, 1937 годом, Новочеркасском и так далее, и так далее, и так далее – есть не фатальная, ужаснувшая (бы) его самого, ошибка главного конструктора, не следствие форс-мажорных обстоятельств, не «извращение ленинской идеи», не результат совершенного вождем рокового выдвижения Сталина на позицию, позволившую тому перехватить власть, – а методичная реализация ленинского экспериментального проекта, осознанная и намеренная; что Ленин знал об этом «побочном ущербе», осознавал его риски и последствия – и готов был платить эту цену.
Любопытно, что это предположение (приемлемое в предисловии, но неуместное в самой книге – потому что подтвердить или опровергнуть его документально можно было бы только в том случае, если бы Ленин оставил мемуары, где проговорил бы свои сокровенные мысли), которое много кому приходит в голову, как правило, подразумевает также истолкование известных событий жизни Ленина в особом ключе.
Чтобы у читателя, интересующегося историей ленинских идей – обстоятельствами, в которых они рождались и прорастали, – была возможность более осознанного выбора между принятием и отторжением, автор, испытывая отвращение к попыткам любой статусной группы жрецов ленинского культа монополизировать ленинскую биографию и игнорируя опасность шокировать воспитанных на романтической лениниане читателей, полагает полезным, не откладывая в долгий ящик, воспроизвести хотя бы базовые представления тех биографов, которые расшифровали жизнь Ленина с помощью кода, альтернативного тому, которым пользовался автор этой книги; те мнения, которые автор не разделяет или разделяет лишь отчасти – но которые имеют фактическую подоплеку, а не за здорово живешь сфабрикованы мотивированной политической ненавистью пропагандой.
Так, среди некоторых исследователей ленинской биографии[1] распространено мнение, что, например, относительная успешность Ленина в качестве политика до 1917 года связана с его завязавшимся еще в середине 1890-х сотрудничеством с иностранными (японскими, немецкими и австро-венгерскими) спецслужбами, которым деятельность по разрушению государственных институтов царской России и большевистская критика империалистических войн (а конкретнее, пораженчество) представлялись крайне полезными, – особенно в связи со сначала надвигающейся, а затем уже идущей войной, – и которые всерьез, методично ставили на вождя большевиков, чьи настойчивые требования самоопределения/автономизации угнетенных (Россией) наций были в первую очередь ответной услугой его партнерам.
Что бесспорно имевшая место инфильтрация, на протяжении десятилетий, ленинского окружения агентами охранки могла не только смущать Ленина, но навести его на мысль цинично использовать это обстоятельство – как опытные яхтсмены используют разные виды парусов, чтобы продвигаться вперед даже при встречном ветре: скармливая полиции дозированную и неполную информацию, а также чересчур амбициозных коллег-конкурентов, он мог извлекать выгоду из фирменной стратегии раскалывать свою партию – и наслаждаться как статусом «отмороженного», готового к любым, самым радикальным сменам тактики революционера, так и определенным иммунитетом, поскольку полиция заинтересована в деятельности того, кого она контролирует и кто препятствует объединению ее противников.
Что Ленин, да, был фанатиком марксистской идеи – но при этом использовал идеологическое оснащение как инструмент для упрочения личной власти и устранения соперников в борьбе за власть: так было и в полемике о народничестве, и в «Материализме и эмпириокритицизме», и на Пражской конференции, и в дискуссии о профсоюзах; всегда.
Что не надо быть патентованным ленинофобом, вроде Милюкова или Солоухина, чтобы связать именно с деятельностью Ленина декриминализацию и романтизацию (революционного) насилия; что выражение «революционные практики Ленина» можно перевести и как «опыт организации узаконенных убийств» и что, не исключено, ужасная правда о Ленине состоит в том, что он готов был чистить страну от нелояльных новой власти «буржуев» всех мастей до полного истребления.
Что даже такие вроде бы абсолютно бесспорно ленинские темы, как самоопределение и автономизация, – если рассматривать, как они разыгрывались в конкретных сценариях, – оставляют возможность квалифицировать их как род демагогии, позволявшей Ленину в дореволюционные годы использовать энергию национальных политических движений для антиимперской деятельности, а в послереволюционные – удерживать эти ресурсы при Москве, компенсируя дефицит силовых возможностей за счет пропаганды. Что пресловутая Украина – за независимость которой Ленин публично переживал с такой интенсивностью – в тот момент, когда он сам, в качестве субъекта власти, оказался в состоянии дотянуться до нее, оказалась именно что завоеванной, отвоеванной, пристегнутой; разумеется, у этой реконкисты может быть сколько угодно объяснений – политических, диалектических, экономических, идеологических, гуманитарных, но факт остается фактом: меньшая нация, вследствие решений, принятых правительством Ленина, вновь надолго оказалась зависимой от большей. Что декларации Ленина о самоопределении и автономизации – да, «ядро ленинизма», но по сути деятельность Ленина в этом плане ничем не отличалась от сталинской, постсталинской и российской постсоветской: никого не выпускать под разными предлогами идеологического характера, выпустив – стремиться вернуть и при малейшей возможности – прихватывать все что плохо лежит.
Что иконический, запечатленный на картине с ходоками образ Ленина как защитника крестьян имеет больше отношения к пропаганде, чем к реальности: при всем разрекламированном «открытии» нового союзника пролетариата, при «знании крестьянской России», при всем своем «заступничестве за народ», при «земля – крестьянам!» в топ–3 лозунгов Октября – Ленин, по сути, на протяжении всей своей политической карьеры искал технологии, чтобы применить доставшийся ему вследствие сложившейся в России начала ХХ века демографической ситуации огромный ресурс – как материал для будущей индустриализации, как механизм, снабжающий политический организм бесплатными калориями.
Констатируя, отчасти с горечью, что вышеизложенная комбинация фактов и недостаточно подкрепленных доказательствами мнений активно циркулирует в коллективном представлении о Ленине, и осознавая, что выбор неверной методологии фатален, автор – слезами горю не поможешь – все же позволяет себе надеяться, что сознательный читатель окажется в состоянии скорректировать и хотя бы отчасти преодолеть неизбывный «эклектицизм» этого текста, осознáет, ближе к финалу, что простота и ясность тезисов из предисловия обманчива, – и обнаружит, на дне стакана, другой образ Ленина: неподкупного русского интеллигента, сформированного литературой демократических авторов – и движимого не столько инстинктом «абсолютная личная власть любой ценой», сколько прежде всего искренним отвращением к монструозному государству – и желанием использовать свет открывшегося ему научного знания для того, чтобы быстро, не дожидаясь эволюционного результата, используя энергию накопившегося социального протеста, преодолеть исторически сложившуюся пропасть между привилегированными группами и «народом» и создать машину управления, альтернативную основанной на социальной несправедливости и сословных привилегиях.