Лев Белин – Таверна в другом мире. Том 3 (страница 45)

Орчиха лениво подняла на него взгляд.

— Четыре серебряных. Шерсть плотная, моли не боится, пятно от дегтя отчистить можно. Прослужит.

— Ч-четыре? — Телан изобразил шок, отшатнувшись, как от укуса гадюки. — Да э-это ж целых т-три овцы! У м-меня за полтора с потрохами в Кроличьей долине б-брали!

— В Кроличьей долине и покупай, — флегматично ответила орчиха, начиная протирать пыль с пряжки на соседнем ремне. — Здесь город. Здесь цена за работу мастера, за доставку и за то, что он тут висит, а не в твоей долине.

— Д-да какой там мастер! — оживился Телан, снова хватая кафтан и демонстративно показывая чуть распустившуюся петлю на шве. — В-вот гляньте! Петля! И п-пахнет… — он сунул нос в рукав и сморщился, — дымом и к-козлом!

— От костра пахнет дымом, — не моргнув глазом, парировала орчиха. — А козёл — это натуральная шерсть. Не красили её. Три серебряных и пять медяков. И я щедра, как королева в праздник.

Торг продолжался ещё добрых пять минут. Телан клялся, что у него дома голодные дети (хотя сам с трудом представлял, как они выглядят), орчиха периодически делала вид, что ей абсолютно всё равно, продастся эта рухлядь или нет. В конце концов они сошлись на цене, которая была чуть выше стоимости ткани, но значительно ниже изначальной.

— Ладно, б-беру, — с деланной неохотой пробурчал Телан, отсчитывая медяки. Потом его взгляд упал на клочок сухого, золотистого сена, торчавший из-под прилавка. Лицо его озарила очаровательная, немного виноватая ухмылка. — А э-это… м-можно ли тростиночку? Одну? Для козо́вки, понимаете. Домашняя, с-скучает. Запах родного стойла, он ей для души.

Орчиха посмотрела на него, на его простодушное, вымазанное городской пылью лицо, и хрипло фыркнула — то ли усмешка, то ли вздох.

— Бери, романтик, — буркнула она, выдернув из вязанки пучок побольше.

— С-спасибо преогромное! — Телан почтительно кивнул, с благоговением приняв сено. Он тут же, с привычным жестом, ловко заткнул душистый пучок за свой новый, ещё пахнущий кожей пояс. Маленькая деталь. Но теперь, глядя на него, любой мог подумать: «Явно с предгорья, пастух или мелкий скотовод, только в город за провизией или наймом». Костюм стал биографией. Орчиха, уже забыв о нём, повернулась к следующему покупателю, а Телан растворился в толпе, неся с собой запах дымных костров и дальних пастбищ.

Следующим пунктом он выбрал лавку на рыночной улице, он специально не закупал всё по рядам, а мелькал то там, то тут. И лавка напоминала логово троглодита, полумрак, сотканный из паутины и пыли, висящей в воздухе. Вдоль стен громоздились груды ткани, шкур и готовой одежды, на которую, казалось, махнули рукой ещё при прошлом императоре. Хозяин, костлявый человек с вечно поджатыми губами и иглой, торчавшей из обшлага его же рубахи, молча наблюдал, как Телан копается в куче.

— Э-этот, — Телан вытянул из груды плащ. Он был землисто-серого цвета, капюшон выгорел до грязно-белого на макушке, а по подолу тянулись неуверенные бурые разводы — то ли грязь, то ли старая, въевшаяся кровь. Телан поднёс ткань к носу, глубоко вдохнул. Пахло пылью, дождём, древесным дымом и солью — запах бесконечных миль под открытым небом. Идеально.

— Мерь, если хочешь, — хрипло произнёс хозяин, даже не пошевелившись.

— Он… не слишком бросается? — спросил Телан, уже примеряя плащ на плечи. Тяжёлая, грубая шерсть легла, как вторая кожа, капюшон нависал, скрывая половину лица.

— Только для могильщиков и беженцев, — буркнул торговец. — Два серебряных. Не торгуемся.

— За этот хлам? — Телан фыркнул, но уже доставал кошель. Он понимал, что цена справедлива за такую идеальную подлинность. Он заплатил молча, свернул плащ в тугой рулон и вышел.

Следующая точка была полной противоположностью — залитый неровным светом сальной лампы прилавок, ломящийся от дешёвой роскоши. Здесь всё блестело, мигало и кричало. Телан выбрал рубаху сразу — она висела, как вызов, ярко-алая, из самого дешёвого, колючего бархата. Локти уже были слегка потёрты до блеклой основы, что только добавляло ей характера — рубаха прожигателя жизни, знающая вкус дешёвого эля и липкие столешницы таверн.

— О, выбор джентльмена! — запел тощий торговец с масляными усиками. — Цвет страсти! Все взгляды будут вашими!

— И все насмешки тоже, — парировал Телан, но в голосе звучала игра. Он прикинул рубаху на груди. — Сколько?

— Всего пять серебряных! И для вас — в подарок вот этот шедевр! — торговец вытянул широкий ремень с пряжкой размером с хороший блин, на которой был выгравирован какой-то то ли дракон, то ли толстый голубь.

— Три, — сказал Телан, снимая рубаху. — И голубя этого в придачу.

— Четыре! И это горный грифон, символ мощи!

— Три. И он похож на объевшегося голубя. Мне подходит.

Торговец с драматическим вздохом сдался. Телан, довольный, сунул покупки в кольцо. Теперь у него был наряд для человека, который хочет, чтобы его запомнили — даже если потом об этом придётся жалеть.

Для предпоследнего образа Телан нашёл тихую, почти аптекарскую точку. Здесь продавали скромную, но качественную одежду для небогатых горожан: клерков, учителей, мелких лавочников. Хозяйкой была пожилая женщина с удивительно прямой спиной и внимательным взглядом швеи.

— Мне нужно что-то… респектабельное, но недорогое, — сказал Телан, на этот раз чётко и грамотно. — Для встреч с поставщиками.

Женщина молча кивнула и через мгновение подала ему камзол тёмно-зелёного, почти изумрудного цвета. Ткань была плотной, шерстяной, но без изысков. Плечи чуть выцвели, будто от долгого ношения под солнцем или у окна конторки. Камзол был чистым, отутюженным, но в этой опрятности читалась не бедность, а бережливость и чувство собственного достоинства.

— Отличная работа, — оценил Телан, примерив. Камзол сидел безупречно, не стесняя движений. — Сколько?

— Два серебряных и семь медяков, — ответила женщина.

— Два серебряных, — мягко, но настойчиво сказал Телан. — И я буду рекомендовать вашу лавку. Честное слово.

Женщина подумала секунду и кивнула.

— Два серебряных. Но только потому, что вы оценили работу, а не ткань.

Телан расплатился, аккуратно сложил камзол. Этот наряд не требовал легенды — он сам был легендой о тихой, упорной жизни, прожитой по правилам. Телан вышел на шумный рынок, неся в сумке три новые судьбы, три маски, готовые к выходу на сцену под названием «Мередал».

Но главный, самый опасный трофей ждал его в другом месте. Телан углубился в самый тёмный и тихий закоулок у самой стены, где торговали не товарами, а информацией и возможностями. Здесь не кричали. Здесь шептались. Он нашёл того, кого искал, по намёку, выловленному из разговора двух контрабандистов у повозки. Это была щель между двумя домами, завешенная грязным полотном. За ним, в полумраке, сидел сухопарый человек с пальцами ювелира и глазами крысы.

— Мне нужна… униформа, — тихо сказал Телан, опустив голову, но следя за реакцией из-под лба.

— Униформ много. Стражников? Почтовых? Цеховых учеников?

— Гильдия Кулинаров. Средний член.

В воздухе повисло напряжённое молчание. Торговец внимательно, почти физически ощупывал его взглядом.

— Рискованный интерес, гильдийные и сварить заживо могут, эти не любят терять деньги.

— Цена отражает риск? — парировал Телан, заставляя голос звучать твёрже, чем он себя чувствовал.

Торг был нервным, быстрым, с постоянными взглядами через плечо — причём у обоих. Сумма оказалась втрое выше разумной, но, когда торговец вынес свёрток и развернул его, Телан понял, что заплатил не за ткань. Камзол был тёмно-бордового бархата, тяжёлым и дорогим на вес. По груди и рукавам тончайшей золотой нитью была вышита гирлянда: пшеничные колосья и сочная виноградная лоза. Это была не просто одежда. Это был знак принадлежности. Его прикосновение вызывало мурашки — смесь отвращения и азарта. Он аккуратно засунул его в кольцо, будто гремучую змею.

Весь этот процесс происходил под неумолчный аккомпанемент Нижнего рынка. Рядом орк-мясник с окровавленным фартуком оглушительно рубил тушу, припевая хриплым гортанным голосом. У стены два гнома, похожие на бородатые валуны, что-то яростно и ворчливо обсуждали, тыкая друг в друга короткими пальцами. Чуть поодаль эльф с лицом, вырезанным из холодного мрамора, презрительно предлагал пучки сушёных трав «от тоски бессмертной души» и «для ясности ума смертного». Воздух был густым бульоном: пряный дым от жаровен с шашлыком из неизвестного мяса, сладковатая вонь перезрелых фруктов, кислый дух пота и прогорклого масла, тяжёлые ноты кожи и металла.

И в этом хаосе Телан чувствовал себя странно защищённым. Он был уязвим — один, с чужими золотыми в поясе, покупающий краденые личности. Но эта самая анонимность была его щитом. Здесь никто не ждал Телана. Здесь он был никем. Призраком, который мог надеть любое лицо и раствориться в гуле голосов, в пестроте одежд, в этом великом, равнодушном кипении жизни на дне города. Он вдохнул этот густой, откровенный воздух полной грудью. Гримёрка была готова. Пора было выходить на сцену.

Телан нырнул в зловонную, но укромную нишу между двумя складами, превратив её в импровизированную гримёрку. Через несколько минут из тени вышел уже не он, а тот самый скотовод. Он встряхнул плечами, вживаясь в походку — чуть раскачивающуюся, будто от долгой езды на упряжном яке. Поправил пучок сена на поясе и, нахмурив лоб под стриженой чёлкой, направился к сердцу рыночной коммуникации — к фонтану.