Лев Белин – Таверна в другом мире. Том 3 (страница 22)
Телан аж присвистнул, задрав голову — капли медленно забили по листьям, но к нам не долетало ни одной. Остальной лагерь тоже принялся шуршать и обустраивать свои кострища.
А я тем временем снял котёл с огня; металл обжёг пальцы даже сквозь тряпку. Телан подлетел якобы помочь, но тут же спросил:
— Уже можно?
— Нет, дай минут десять хоть постоять.
— Ладно, — взгрустнул он.
А мы быстро организовали импровизированный стол, на котором быстро оказались кружки, миски и ложки. Каждый налил себе из бурдюков. А когда котёл оказался в центре стола, первыми полезли Крут-Гот и Телан. Орк зачерпнул миской, а куском хлеба подхватил мясо с костью. Телан же раздобыл целый тазик и без зазрения совести черпал половником.
А я смотрел на шамана: тот зачерпнул ложкой и отправил в рот кусочек мяса и картофеля с бульоном.
— Мать духов… — выдохнул он наконец, и голос его дрогнул. — Вкусно, повар.
Ноэль попробовала осторожно, закрыла глаза, медленно жевала, потом открыла и посмотрела на меня так, будто впервые увидела солнце: в красных глазах отражались искры костра.
— Это… вкусно, — прошептала она, и голос её дрожал от непривычного тепла.
— Вы двое такие красноречивые, — усмехнулся я.
Мы ели молча первые минуты — только дождь барабанил по широким листьям над головой тяжёлым, ровным ритмом, будто кто-то сыпал сверху горох, да слышалось влажное чавканье, хруст хлеба и редкое причмокивание губ. Горячий пар от шулюма поднимался прямо в лицо, обжигая щёки и ноздри густым, мясным духом, в котором смешивались дух баранины, сладковатая морковь и лук, свежая зелень.
Крут-Гот вытер усы тыльной стороной ладони — жир блестел на грубой зелёной коже — и одобрительно рыкнул так низко, что я почувствовал вибрацию в груди:
— Хороший суп, человек. Душу греет.
Голос его был похож на далёкий гром — глубокий, рокочущий, с хрипотцой, будто по горлу катались камни.
— Спасибо, — кивнул я, отставляя пустую миску; глина ещё хранила тепло, обжигая пальцы сквозь тряпицу.
— Слушай… а ты шаман, что ли? Такой навес сделал, — спросил я без затей.
Орк долго молчал, глядя в огонь. Пламя отражалось в его жёлтых глазах, превращая их в два раскалённых угля, и тени плясали по шрамам на лице, делая клыки ещё длиннее. Запах мокрой коры от выросшего над нами дерева смешивался с дымом костра — свежий, живой, с привкусом молодой листвы и влажной земли.
— Давным-давно был, — наконец прогудел он, и голос его стал ещё тише, почти шёпотом под дождём. — Меня изгнали. За то, что духов предков ослушался. Теперь я не шаман. Просто старый бродяга с топором и парой фокусов, которые ещё помню.
Он подбросил толстую ветку в костёр — она треснула, выбросив сноп искр; они взвились вверх, шипя, и тут же гасли, попадая под капли, что всё-таки просачивались сквозь листву.
— А ты куда путь держишь? Чего ищешь?
Телан в этот момент выдал себе третью порцию тазика — ложка звякала по дну с упрямым скрежетом, и он блаженно жмурился, облизывая губы. Ноэль закрыла глаза, медленно крутя в тонких пальцах глиняный бокал с вином; аромат был терпкий, с ноткой смородины. Фунтик свернулся клубочком у моих ног, тёплый и тяжёлый, тихо посапывал, пуская носом пузыри, а его шерсть пахла мокрой собакой.
Я выдохнул — пар вырвался белым облачком в холодном воздухе под навесом.
— Урсолаков ищу, — сказал тихо, чтобы только орк слышал; мне показалось, что я должен спросить. — Мне нужно с одним поговорить. Важно для меня, очень.
Крут-Гот хмыкнул.
— Поздно ищешь. Всех их призвали на родину. Война там большая, кровавая. Говорят, старые духи проснулись и воют по ночам так, что кровь стынет. Все урсолаки туда ушли. Кто по своей воле, кого силой погнали. До севера доберёшься — пусто будет. Только ветер в берёзках. За горы тебе надо, в их леса и дома. Там они — плачут, смеются, умирают.
Я кивнул, чувствуя, как внутри всё холодеет и стягивается тугим узлом.
— Неужто это всё, что тебя гложет? — вдруг спросил орк, прищурившись; глаза его сузились до двух щёлочек, в которых плясали отблески пламени.
— А что ещё?
Он наклонился ближе:
— За тобой следят, человек.
— Да, я замечал, — честно ответил я.
— Три пары глаз. Неотступно. В лесу прятались за стволами, по полям шли стороной, но всегда на расстоянии броска камня.
Я напрягся, мышцы сами собой стянулись, а в ушах зашумело, перекрывая даже дождь. Три пары… Кто бы это мог быть?
Но тут Телан, оторвавшись от котла, громко икнул — звук получился мокрый, довольный — и махнул рукой, чуть не опрокинув свою кружку:
— Эх, шулюм — это хорошо, а вот у нас на юге тоже…
И понёсся. Голос его звенел, перекрывая дождь, руки размахивали так, что капли с пальцев летели во все стороны. Про торговца верблюдами, про джинна и кофе с перцем. Он даже показал, как джинн кашлял и плевался огнём, а потом про песчаную бурю, которая проглотила целый караван и вернула всех седыми и с бородами до пояса.
Мы хохотали, громко, от души; смех отдавался в груди тёплой волной, заглушая дождь. Даже Ноэль открыла глаза и тихо улыбнулась — уголки губ дрогнули, и в красных зрачках мелькнуло что-то почти человеческое.
Дождь всё барабанил, но уже тише, ровнее, как колыбельная. Фунтик посапывал, переваливаясь во сне. Гром дремал у меня на коленях, тёплый, как печка, изредка потрескивая во сне синими искорками, от которых волоски на руках вставали дыбом.
Крут-Гот молча подливал всем вина из своего громадного бурдюка. Телан травил байки одну за другой, размахивая руками, Ноэль иногда вставляла тихие, точные замечания — только от них по спине бежали мурашки, но приятно, как от хорошего ужаса у костра.
А я слушал, кивал, смеялся в нужных местах — и всё равно чувствовал эти три пары глаз где-то там, во тьме за стеной дождя, будто холодные иглы в затылке.
Но в этот момент, под кроною выросшего за секунды дерева, с полным брюхом горячего шулюма, с жирными губами и кружкой терпкого вина в руке, мне было почти всё равно.
Почти.
Потом котёл опустел окончательно — только капли жира блестели на дне. Дождь стих до мелкой мороси, что шипела, попадая на угли. Один за другим мы разошлись по спальным местам: кто под повозку, где пахло сеном и конским потом, кто в палатку, кто просто завернулся в плащ под навесом, чувствуя, как холодная влага оседает на лице.
Я лёг на спину, подложив сумку под голову — кожа ещё хранила тепло дня. Гром свернулся у меня на груди тёплым комочком. Фунтик улёгся рядом, прижавшись тяжёлым боком.
— Но кто следит за мной? — тихо спросил я, едва удерживая веки.
Но сон пришёл раньше.
Мне снилось, будто я снова стою в своей таверне.
Тяжёлый запах жареного мяса, эля и свежеиспечённого хлеба висел в воздухе так густо, что его можно было резать ножом. Деревянные балки потолка, почерневшие от копоти и времени, тихо поскрипывали, будто сами рассказывали старые байки. Свет от камина падал золотыми полосами на потрёпанные столы, и в этих полосах танцевали пылинки — медленно, лениво, как пьяные мотыльки.
Лариэль несла поднос — конечно же, споткнулась о собственную ногу, разлила половину пива на пол, но тут же рассмеялась своим звонким, серебристым смехом и покраснела до кончиков ушей. Её длинные волосы пахли лесом и мятой, а глаза светились такой искренней радостью, что на неё невозможно было сердиться. Мика крутилась на кухне как волчонок, но на лице сияла улыбка. На кухне она расцветала, становилась кем-то иным. Это было её место, и именно там она сияла ярче всего. Дурк занимал пол-зала одним своим видом — огромный, зелёный, но когда он осторожно брал кружку, чтобы не раздавить её в лапище, и рычал: «Ещё налить?» — да так, что стены дрожали, в этом рыке было больше нежности, чем у иного человека в объятиях. Келдар и его бригада орали друг на друга под стук молотков. Манта стояла в углу, скрестив руки на груди, хмурилась, как всегда, но, когда я проходил мимо, она незаметно подвинула мне стул — жестом резким, почти сердитым, но я знал: это её способ сказать «ты дома». Анна сняла шлем, войдя в зал, и, увидев меня, её золотые волосы рассыпались по плечам, как жидкий солнечный свет. Она смеялась — громко, заразительно, совсем не по этикету, и доспехи на ней звенели в такт смеху. Аларик уже валялся под столом, обнимая пустую кружку и бормоча песни про «давно забытые моря», а Тиберий, ухмыляясь рогатой ухмылкой, подливал ему ещё — и себе заодно.
Я стоял посреди зала, вдыхал этот запах — дым, эль, смех, пот и тёплое дерево — и вдруг понял, что скучаю. До боли в груди. До комка в горле. Я думал, что разучился. Думал, что сердце давно зачерствело, как старый хлеб. А оно, оказывается, просто ждало, пока я уйду достаточно далеко, чтобы вспомнить, где настоящий дом.
И тут картинка дрогнула.
Таверна растаяла, будто кто-то стёр её мокрой тряпкой.
Я увидел маленькую комнату наверху. Кровать. Мишка лежал неподвижно, глаза закрыты, грудь едва поднималась. Вокруг него мерцал тонкий, холодный голубой свет магического сна. Он был таким маленьким, таким беззащитным, что у меня всё внутри сжалось в кулак.
Я шагнул к нему — и мир взорвался.
Крик.