Лев Белин – Новый каменный век. Том 5 (страница 45)

Он помолчал. С этим спорить было трудно. После Великого Красного Ветра даже самые упрямые понимали, что шалаш — жилище не очень эффективное, а прятаться на морозе сутками в оврагах — такое себе.

Канк уже откинул наружную шкуру тамбура.

— Пойдёшь?

— Пойду, — кивнул я.

Пришлось пригнуться почти вдвое. Тамбур вышел низким, тесным, пахнущим сырой землёй, шкурой и глиной. Внутри было темнее, чем снаружи, и на миг глаза потеряли привычные очертания мира. Только после второго шага я различил внутреннюю завесу. Канк отодвинул и её.

Из землянки пахнуло теплом.

Не тем сухим, злым жаром большого костра, от которого лицо горит, а спина мёрзнет. Это было иное. Глухое, ровное, плотное тепло, обволакивающее всюду.

Я забрался внутрь и выпрямился настолько, насколько позволяла высота. Макушка почти коснулась жерди. Пришлось пригнуть голову.

Внутри было сумрачно. Свет попадал только через вход и крошечную щель у дымовой горловины, где плясала красноватая жилка отражённого пламени. Печь стояла у короткой стены, низкая, пузатая, обмазанная серой глиной. В её маленькой пасти тлели угли. Над топкой лежали камни, уже прогретые, тёмные, с едва заметным красноватым дыханием в щелях.

Дым не висел под потолком. Это первым делом отметил мозг. Он тонкой струёй тянулся внутрь канала и уходил вверх.

Пол под ногами тихо скрипнул. Жерди были неровными, но сухими. Поверх них уже бросили старые шкуры и циновки. Вдоль стен тянулись низкие лежанки, стеллажи. На одной лежал мешок с сухой хвоей, на другой — связки ремней. В дальнем углу Канк уже устроил маленький запас: береста, трут, сухой мох, несколько тщательно закрытых горшков, отгороженный ларь для угля.

— Ну? — спросил Канк, не выдержав.

В его голосе было столько скрытого ожидания, что я едва не улыбнулся.

Ранд стоял у входа, скрестив руки на груди. Делал вид, что ему всё равно, но глаза бегали по стенам, печи, крыше, полу.

— Хорошо, — сказал я.

Канк выдохнул.

— Просто хорошо? — фыркнул Ранд. — Он две луны глину месил, а ты ему — хорошо?

— Очень хорошо, — поправился я.

Я присел у печи, подставил ладони к теплу. Пальцы тут же начали отходить от утреннего холода. Ветер забрался следом, протиснулся в землянку, обнюхал печь, чихнул, отошёл к лежанке и улёгся так, будто всегда тут жил.

Я поднялся, ещё раз осмотрел крышу изнутри. Между жердями не сыпалась земля. В одном месте висела капля, но это мог быть конденсат. Надо будет следить. Если начнёт мокнуть — вскрывать сверху и перекладывать кору и плетёнки.

И вдруг в землянку буквально влетел Кон.

Он споткнулся о порог, едва не рухнул лицом в пол, но удержался, вцепившись в ближайшую жердь. Мальчишка был бледный, с расширенными глазами. Дышал так, будто бежал от гиен. На плечах у него болталась плохо запахнутая шкура, одна завязка развязалась, волосы слиплись от пота.

— Тан…! Ор-Ах…! — выдохнул он.

Я сразу выпрямился и макушкой ударился о жердь так, что перед глазами вспыхнули белые искры.

— Тьфу ты… — прошипел я, хватаясь за голову. — Что случилось?

Кон не ответил сразу. Он сглотнул, глянул на Ранда, на Канка, потом снова на меня. Губы дрожали.

— Говори! — поторопил я.

Он сделал вдох. Один. Второй.

— Соколы, — выдавил Кон.

У меня внутри всё неприятно сжалось.

— Что Соколы?

— Змей пришёл за ними, — наконец прошептал он. — Нужно тебе… к… Уне!

Интерлюдия

Соколы

Сначала ему казалось, что всё это лишь наваждение, посланное Соколом.

«Может, из-за драки с Ивом? Я не победил его! Или это всё Живая вода? Хара говорила, что она жрёт мой разум и духи не рады… Или Такра навёл морок? Он же был там! Филин!» — думал Кай-Хак, и его захватывал гнев и злость, глаза наливались кровью, и он хотел убивать. Но в следующий миг настигало уныние, тягучее ощущение пустоты и бессмысленности. И жалости к самому себе.

«За что ты так со мной? Я же… я делал, как говорил Филин! Он твой голос нёс!» — даже не веря в произошедшее, он всё искал оправдание. — Я не знал! Не знал!

Как можно было поверить в то, что в одну ночь его стая потеряла почти всех мужчин? Такое могло померещиться от Живой воды да присниться в злом сне. Но никак не могло произойти на самом деле. Он убеждал себя, нашёптывал под нос, свернувшись калачиком в своём шалаше:

— Не может быть… нет-нет. Этого не было. Не было!

Но сколько бы Кай-Хак ни бубнил, ни сжимал челюсти и ни выкручивал конечности, дух отпускал его разум, вода теряла власть, и он возвращал чистое сознание. И вместе с ним — понимание: всё произошло на самом деле.

— Кара! Лика! — звал он своих женщин. — Та… ка…

И тут он увидел её, стоящую рядом со своим братом. Как она уходила с ним… А он лежал на земле и глядел вслед.

— Я проиграл? — его сухие, полопавшиеся губы затряслись, сжавшись в неровную линию.

— Не заходить! — снаружи послышался каркающий, неприятный голос.

За ним послышался недовольный ропот женских голосов:

— Пусть идёт сюда! Пусть говорит перед всеми!

— Ты повёл мужчин к волкам! И не вернул их!

— Что нам теперь делать⁈

Это был недовольный, болезненный ропот. Но в то же время он был таким хрупким и нерешительным, что не смог бы перерасти во что-то большее. Даже если женщины были в ярости, Кай-Хак и Такра, по сути, остались одними из немногих мужчин в стае. И пусть это было сродни соломинке, женщинам хотелось ухватиться за неё. Да и Филин всегда отличался талантом в речах.

— Слушайте меня! — громко объявил он, и послышался удар дерева о землю. — Не я повёл их! Это был Сокол! Он сказал мне! И полёт их окончился не по моей вине!

— Не твоей⁈ Ты вёл! — заревел чей-то пронзительный, яростный голосок.

— Серое Крыло обмануло его дитя! Ив! Рождённый Соколом, но обернувшийся волком! Он предал Сокола! Он знал, что мы идём! Ему сказала Така! Вы видели!

И это была правда. Теперь ни для кого не было секретом предательство Таки.

Вождь ощутил, как нутро скрутило, как сжалось всё внутри, и в следующий миг:

— Бу-э! — из него излилось.

Он дрожащей рукой вытер рот и постарался подняться. Ноги не держали, подкашивались. Он ухватился за жердь и, перебирая руками, распрямился, насколько мог. Тогда полог шалаша отодвинулся, и вошёл Такра.

Старик уже натянул самые красивые шкуры, покрытые множеством перьев. По всей длине на кожаных шнурках свисали разнообразные птичьи кости: черепа, крылья, хребты, лапы. Его лицо наполовину покрывала рыжая охра, глаза были подведены углём.

Кай-Хак не понимал почему, но чем плачевнее были обстоятельства, тем красочнее разодевался шаман. Отец говорил ему, что так он выпрашивал удачи у духов. Но сам Такра никогда прямо не отвечал.

— Зачем ты повёл их?.. — прохрипел Кай-Хак, стараясь сфокусировать взгляд на морщинистом лице.

Но прежде ответа, до того, как он рассмотрел Филина как следует, тот протянул к нему руку. Он держал в ней мех. И Кай-Хак знал, что было в этом мехе.

— Нет… не надо, — зашептал он, словно не замечая, что рука уже тянулась. Он ощутил, как внутри всё вопило, требовало! Это было сильнее желания женщины! Больше наслаждения от охоты!

Его рука ухватила мех, и колени подвели — он начал падать. Но Такра подхватил его подмышку и удержал.

— Не падай, Большое Крыло, ты нужен мне. Нужен соколам.

— Нет уже соколов. Нету…

— Как же? Есть, вон, снаружи ждут тебя. — Голос Такры стал мягким, вкрадчивым. Ему так хотелось поверить.

Но Кай-Хак всё пытался выдернуть пробку, ему вмиг стало плевать на соколов, на Такру, даже на Таку. Главное — выдернуть эту гиенью пробку!