Лев Белин – Новый каменный век. Том 3 (страница 30)

— Погоди, — поднял я руки. — Так всё же, Белый Волк… он был как мы?

— Нет, он не был как мы, — покачал он головой. — Он Волк. Белый Волк. А мы… лишь пытаемся стать теми, кто будет похож на него, но никогда ими не станем. Как ты никогда не стал бы соколом.

Я замолк. И не понимал, что это означает. Белый Волк… кто же он?

Глава 15

— Где я? — спросил я и услышал хриплый, надорванный голос, совсем не похожий ни на мой, ни на тот, что был у меня когда-то.

Вокруг меня расстилалась великая равнина, заполненная пылью льдов, искривлёнными карликовыми деревьями, невысокими жухлыми кустарниками. Вдалеке темнели горы, что обращались в белые, скованные льдом пики. Альпы. Я был там, откуда пришёл, там, где умер юнец по имени Ив. Но вокруг не было и намёка на человека, нигде не виднелись конические чумы или огни костров. Я был один в промёрзшей пустоте.

«Как я тут оказался? Почему?» — думал я, и даже мысли казались чужими.

Ледяной ветер кусал кожу под шкурами. Подошвы ног ощущали мёрзлую неровную землю сквозь кожу мокасин. Я невольно облизнул обветренные, потрескавшиеся губы и ощутил вкус крови, почувствовал облупившуюся кожицу. Глянул на руки — крупные и мозолистые, испещрённые множеством шрамов. И я держал копьё. Резное копьё с каменным наконечником из тёмного кремня.

И я шагнул и пошёл. Каждый шаг в такт вырывающемуся облачку пара из рта. Каждый шаг, чтобы тело не отдало тепло плейстоценовой стуже. Без цели и мотива, будто под песню крысолова, но вместо звуков волшебной дудочки слышал лишь рёв ветров и треск льдов, добирающийся с ними откуда-то из белой пелены.

— Куда я иду? — вновь спросил я, но ответа не знал.

И не знаю, как долго я шёл, но в какой-то момент вдали увидел чёрные силуэты на земле. Множество туш, покрытых белёсой коркой льда. И когда оказался рядом, понял — это тела волков. Десять, двадцать, множество мёртвых тел. И лишь одно ещё не отдало тепла вечной мерзлоте. Огромное тело чёрного волка, такого размера, что поверить в его реальность было невозможно. Он был больше любого серого волка, больше даже ужасного волка, что не мог быть в этом регионе.

Но его грудь мерно вздымалась и опускалась. Жёлтые глаза злобно глядели на меня, пока я шёл к нему. Но стоило мне коснуться его взмыленной шерсти, как он закрыл глаза, и грудь сжалась, выпуская последнее горячее дыхание. Я встал, а чуть поодаль, впереди, лежал другой волк, что был ничуть не меньше. Огромный белый волк. Но он не смотрел на меня, его взгляд уже остекленел.

— Это сон? — ещё раз спросил я, понимая, что это что-то нереальное, что-то невозможное.

И увидел его… огромный тёмный силуэт. Впереди, в метрах ста, стоял многотонный мамонт. Император мегафауны. Четыре метра в холке. Плотная шкура и густые каштановые волосы. И белые бивни, каждый не меньше тех же четырёх метров. А хобот мерно покачивался, едва не касаясь земли. И этот жуткий зверь шагал ко мне. Спокойно и мерно ступал, проминая землю и не обращая ни крупицы внимания на то, что перед ним. Его огромные глаза уставились на меня.

А я, вопреки животному ужасу перед этим зверем, этим монстром, шёл навстречу. Внутри вопил профессор: «Нет! Беги! Он тебя убьёт!» — и вопил юнец: «Уходи! Назад! Нельзя!» И я шёл. Глаза неотрывно следили за массивным телом, уши реагировали на каждый глухой удар гигантской лапы о мёрзлую землю.

И порыв ветра сорвал с меня капюшон из шкуры! Сорвал накидку! Он бил по телу, и с каждым ударом обнажал меня, увлекая шкуры, что не давали замёрзнуть. И я шёл. Пока не осознал, что я волк. Серые мохнатые лапы впивались в землю, больше не ощущая кожи мокасин.

И вот я уже бегу.

Четыре лапы месят мёрзлую землю, когти взрывают ледяную корку, оставляя за спиной глубокие борозды. Ветер свистит в ушах, раздувает шерсть, бьёт в морду ледяными иглами.

Я волк.

Тело движется само, без моих команд. Каждый мускул поёт от напряжения, каждое сухожилие натянуто струной. Я чувствую запахи за версту — кровь мёртвых сородичей, холод камней, дыхание зверя, что несётся навстречу. Я слышу, как трещит лёд в его лёгких, как бьётся огромное сердце в груди, слышу силу, способную раздавить меня одним ударом.

Я вижу каждую морщину на его шкуре, каждый волосок в жёсткой шерсти, каждый блик на гигантских бивнях, что сейчас нацелены в меня. Глаза его — чёрные, бездонные, древние — смотрят сквозь меня, сквозь время, сквозь саму реальность.

Ещё миг. Один удар сердца. Два.

Я прыгаю.

И в этом прыжке, в этом бесконечном мгновении между землёй и смертью, между волком и человеком, между сном и явью — я просыпаюсь.

— ХА…! ХА-АА…!

Воздух со свистом врывается в лёгкие. Я хватаю его ртом, носом, всей грудью, пытаясь надышаться, пытаясь понять, что я жив, что я здесь, что надо мной не ледяное небо, а тёмный полог шалаша, подпёртый жердями.

Сердце колотится где-то в горле, птицей бьётся о рёбра, о трахею, о зубы. Я чувствую каждый его удар.

Шкуры, в которые я завёрнут, мокрые от пота. Волосы прилипли ко лбу, шее, спине. Дыхание вырывается с хрипом. Я слышу запах тлеющих углей, чувствую тяжесть спящих тел рядом.

«Какой же странный сон», — думал я, глядя в темноту.

Но руки, которыми я ощупываю своё лицо, своё тело, свои ноги, всё ещё дрожат. И кажется, что на мгновение, на одно крошечное мгновение, я чувствую, как под кожей, под этим человеческим обличьем, всё ещё бьётся что-то иное.

Что-то звериное.

Я закрываю глаза. Сон не возвращается. Только ровное дыхание Уны рядом, только потрескивание углей в очаге, только далёкий вой — настоящий, доносящийся откуда-то с лугов.

Я поворачиваюсь на бок, поджимаю ноги к животу и пытаюсь уснуть. Но в голове всё крутится одно:

«Белый волк. Чёрный волк. Мамонт. И я… что это всё значило?» — но, к сожалению, я не толкователь снов. Да и не верю во всё это.

Ну и то, что происходит во сне, волнует меня куда меньше того, что происходит в мире реальном. А в нём у меня куча дел. Потому я поднялся да начал пробираться к выходу, попутно кутаясь в шкуры.

«Та-ак… главное — ни на кого не наступить, — думал я, ступая осторожно, перешагивая через тела, разбросанные руки и ноги. Половина общины собралась в этом шалаше. Другая половина — в другом. Тут вышла настоящая парилка, даже не знаю, зачем нужен был очаг. — Главное, что первая ночь миновала. Сегодня достройка стоянки, а завтра уже Вака со своими двинется на разведку, примечая будущие угодья. Теперь, как правило, каждые пять-шесть дней будет полновесная общая охота. Такой промежуток как раз подходит, чтобы группа успела переработать добычу. Но и наши — мелкие охоты будут иметь место, как и рыбалки. Всё же одними оленями да козлами сыт не будешь».

Да, с наличием десятка туш оленей потребность в разнообразии никуда не исчезала. И далеко не всех животных можно добыть загоном, тех же птиц, например. А яйца и перья важны не меньше мяса. Как и рыба. И даже скорее из-за своих непродовольственных особенностей.

Выйдя из душного, пропахшего кислым потом и дымом шалаша на свежий воздух, я вздохнул полной грудью. Холодный ветер тут же защипал щёки, глаза заслезились. А ноги ощутили капли утренней росы.

— Аа-ах! — потянулся я всем телом, сбрасывая дубоватость мышц после сна.

И первым делом я намеревался покормить козу. Скоро и доить пора будет. Хотя Ветру нужно уже постепенно уходить от молочной диеты. Да и мне станет попроще.

И когда я обернулся к одной из сторон шалаша, где коза была привязана к балке, увидел совсем не то, что мне бы хотелось видеть в такое утро. Вака стоял и смотрел на козу и козлёнка. Просто смотрел, не более. Я пригляделся: в руке не было ножа, и ничто не раскрывало его желания как-то причинить вред. Но ему было бы достаточно просто развязать узел, и коза умчалась бы прочь, где её скорее всего полакомились бы волки.

«Что он делает?» — задумался я, одновременно неосознанно ощупав костяной нож за поясом.

— Ты рано отошёл от сна, — тихо сказал Вака и глянул на меня. — Юный волк с крепкими клыками.

— Вака, — кивнул я. — Ты тоже.

— Не бойся, я не собираюсь пускать ей кровь. Она твоя добыча, и ты заплатил дар племени. Тебе решать, что делать. А я не грызу волков, что не забывают стаю. — Он говорил совсем не так, как всегда. Всё ещё шершаво, словно потрескивающе, но мягче и… более открыто, что ли. — Ведь и я сделал со своей добычей то, что посчитал верным, — напомнил он о том эпизоде.

— Почему тогда ты посчитал это верным? Ты хотел оставить волка без молока? Хоть и знал, что оно ему необходимо? — решился спросить я, ощутив, что сейчас я могу себе это позволить.

— Я сказал тебе — волку нужно мясо, а не кровь. И тот волк, что ищет чужой руки, что подаст ему еды, — не волк вовсе, — спокойно ответил он.

— А волчонок? Как же тот, которому ещё только предстоит окрепнуть плотью и клыком? Или тот, что уже ослаб костью и шкурой?

— Волку нужен волк, а соколу — сокол. И ночной охотник никогда не будет искать места у большерога в стае, не так ли? — ответил он.

— Я поступил так, как повелел мне Белый Волк, — попытался я парировать, но уже понимал, что этот диалог не приведёт ни к чему, кроме укрепления в личных мнениях. — Я сохранил его дитя и… твоё дитя.

— Ничего тебе Белый Волк не велел, — со скупой улыбкой, чуть менее сдержанно сказал Вака. — Ни его дитя, ни того, кого ты считаешь моим. Он не просил для них жизни. Ты сам пожелал обратить их тропу на Ту сторону. Это твоё решение, маленький волк. Не смей прикрываться белой шкурой.