Лев Белин – Новый каменный век. Том 2 (страница 7)
Уголь. Капа.
— Точно… — прошептал я, остановившись. — Капа не только смолиста. Она плотная, как камень. Сложная, перекрученная древесная структура.
Её не обязательно было рубить. Эти причудливые болезненные наросты на берёзах можно было «сорвать», обжигая основание и вбивая клинья. Да, работы будет много, но это реально. А ещё проще искать их среди бурелома или на старых усохших деревьях. По сути, после перегонки у меня останется не просто дёготь и древесный уксус. Верхняя камера будет содержать готовый, качественный древесный уголь, уже очищенный от смол, плотный и качественный. Он будет гореть жарче и, что важнее, дольше обычного угля. А его же можно использовать…
Я замер, глядя на свои ладони, будто видя в них уже не просто руки, а инструмент.
— … Ну, я же всё равно воспользуюсь глиной, — тихо сказал я сам себе. — Было бы глупо не попробовать.
Керамика. Эта мысль была очевидна с того момента, как я задумался о перегонке бересты. Я в ней, правда, был профан, дилетант от слова «совсем». Но ведь основные принципы известны: пластичная глина, формовка, сушка, обжиг. Если древние люди в самых примитивных условиях создавали горшки, чем я хуже? Тем более у меня в голове — пусть и обрывочные — знания о температурных режимах, о составе глин, о простейших печах. Даже о печах в ямах, выложенных камнями, с системой поддувов. Это были планы на будущее, фантазии. Но иметь огнеупорные, герметичные сосуды… это переворачивало всё. Хранение, приготовление, химические процессы. Это был не просто удобный предмет. Это был товар. Ценность. А значит — и сила.
На самом деле было сложно контролировать этот поток идей. Они накатывали волнами, одна цеплялась за другую, рождая третью. Я находился в той точке, когда семена тысяч открытий уже были посеяны в почву сознания, и теперь они прорастали буйным, почти хаотичным лесом. Нужно было срочно расчищать просеки, определять приоритеты. Но как, когда каждая идея кричала: «Я нужна сейчас!»
Я с силой тряхнул головой, словно отряхиваясь от назойливых мыслей.
«Сначала — Аза. Потом — коза. Потом — смолокурня. Потом… потом видно будет», — использовал я древнейшую технику «посмотрим».
Мой взгляд скользил по лицам, ища знакомую сгорбленную фигуру. В свёртке у меня в руке лежали три грубо обработанных камня и несколько прочных, сплетённых в единую систему ремней — болас. Он был тяжёлым, неказистым, но принцип действия обязан был сработать. Теперь нужно было сделать так, чтобы Аза «вспомнил» его.
И нашёл я Азу не в пещере, а в тени широкого навеса правее за выступом — он будто прятался от всех. Сидел на низком камне, сгорбившись над куском дерева. В его руках, тонких и костлявых, но удивительно твёрдых, блестел обсидиановый резец. Он медленно, с почти хирургической точностью снимал стружку, и из-под его пальцев уже проступали очертания зверя: изогнутая шея, припавшая голова, настороженные уши.
Я приблизился, стараясь не шуметь.
— Красиво, — сказал я тихо, когда резчик сделал паузу, чтобы сдуть стружку.
Аза не вздрогнул. Он медленно поднял голову, и в его мутных глазах мелькнула искорка — не то веселья, не то иронии.
— Ха. Руки эти всегда были слабы к красоте, — проговорил он хрипло, словно за день не произнёс ещё ни одного слова. — С копьём управлялись с изрядным умением. А теперь, когда копьё уже не держат… можно и наверстать упущенное.
Он положил фигурку и резец на колени и уставился на меня.
— Тебе что-то нужно, волчонок, — констатировал он. Взгляд его скользнул к свёртку в моей руке.
Я подошёл ближе, сел на корточки напротив него, положив свёрток между нами.
— Нет, не мне. Волчонку, — покачал я головой. — А это… Это копьё для особой охоты. Той, что не убивает. Ему нужно молоко, нужна еда.
Аза медленно кивнул, его пальцы снова потянулись к деревянной фигурке, погладили её спину.
— Как назвал волка?
— Ветер.
— Ветер… — старик произнёс слово, пробуя его на вкус. — Что это значит?
— Дух, что не виден, но движет листву и несёт запахи.
Аза задумчиво смотрел куда-то в пространство.
— Соколы придумали так много новых, странных слов… с тех времён, когда Волки знали их, — произнёс он так тихо, что я едва расслышал. Потом его взгляд снова стал острым. — Так что там? Покажи.
Я развернул свёрток. На грубой шкуре лежал мой болас. Три камня, обтянутые кожей, туго связанные между собой сыромятными ремнями, сплетёнными в единую систему с центральным узлом-петлёй. Выглядело это грубо, но и делал не Хага. Работает — и ладно.
Аза протянул руку, не спеша взял конструкцию, взвесил на ладони. Его пальцы, несмотря на тремор, уверенно обследовали узлы и натяжение ремней.
— Интересно… — прошептал он. — Что же это?
— Оружие, что не убивает, а останавливает, — объяснил я. — Кидаешь так, чтобы камни обвили ноги зверя. Ремни спутывают, зверь падает — жив, но не может бежать.
Аза поднял на меня взгляд. В его глазах не было ни восхищения, ни осуждения. Был холодный аналитический интерес.
— И хочешь сказать, что такие используют Соколы?
Я глубоко вдохнул.
— Нет. Их не используют Соколы. Их… придумал я.
Я сделал паузу, давая словам осесть.
— И ты хочешь, чтобы я обманул память предков, — медленно проговорил он, — и выдал это за их забытый дар?
«Вот лис! Сови всё разболтал уже! — распылялся я мысленно, но не показывая этого внешне. — И зачем меня отсылать было⁈»
Я не стал отнекиваться.
— Да. Это поможет выходить волчонка. А он… дар духов. И я не могу позволить, чтобы он умер.
— Дар, да, — кивнул Аза, снова глядя на болас. — Только ты хочешь, чтобы он жил не из любви к Белому Волку. А потому что от него зависишь. Не так ли?
— Я хочу помочь племени. И… жить тоже.
— Это правильно, — неожиданно согласился Аза. — Желание жить — главная цель предков и нас, то, что должно вести нас сквозь зимы. Те, кто не испытывал настоящего голода, настоящей боли потери тех, кто был рядом… не умеют ценить жизнь.
Он отложил болас и снова взял в руки деревянного волка, будто ища в нём опору.
— Ранд с его глупыми стремлениями, вбитыми Вакой. Горм, что не решается отрезать то, что давно должно быть отрезано. Шаман, что мечется между небом и землёй. И женщина, которая превозносит свою плоть, забывая о плоти другой…
«Это… весьма откровенно», — удивился я. Нет, какой там. Совсем не присуще мне — я охренел!
— Иногда я думаю, что совершил ошибку, — вдруг сказал он так тихо, что я наклонился ближе. — Когда свёл в одной стае двух молодых волков… равных по силе. Ваку и Горма. Может, именно поэтому сейчас община на грани.
Я хотел спросить: «Почему тогда ничего не сделал? Почему не сказал, как правильно? Не указал на ошибки?»
Но Аза, будто угадав мысль, сам ответил:
— А кто я, чтобы говорить молодым волкам, что им делать? Разве они послушают слова старого слабого волка? Разве они способны считать, что могут ошибаться?
Он посмотрел на меня, и в его взгляде я увидел горькое, выстраданное понимание.
— Когда-нибудь они поймут, — сказал я, не зная, как утешить.
— Поймут, — согласился Аза, и в его словах не было надежды. — Но лишь тогда, когда станет поздно. И ни днём раньше.
— Да, — тихо согласился я.
— Рогатая будет, — заключил он просто.
— Эту помощь я не забуду, — сказал я искренне.
Аза кивнул, откладывая болас обратно на шкуру. Потом его взгляд снова упал на меня.
— Ты чем-то похож на него, — произнёс он вдруг.
— На кого?
— На Белого Волка.
Меня будто обдали ледяной водой. Сердце ёкнуло.
— Что… что это значит?
Но Аза уже вставал, опираясь на посох, который лежал рядом. Его лицо снова стало непроницаемым.
— Что-то да значит, — только и сказал он. — А теперь мне пора поговорить с Вакой. Волчонок же не будет ждать долго.
Он взял болас, свою деревянную фигурку и, не оборачиваясь, медленно заковылял в сторону стоянки.
Я остался сидеть на корточках в тени навеса в полном смятении. «Похож на Белого Волка». Что он имел в виду? Внешне? Характером? Или… той самой странной двойственностью, что жила во мне? Или это была просто метафора, стариковская причуда?