Лев Белин – Новый каменный век. Том 1 (страница 20)
— Если не убьёт сразу, то хорошо, — ответил шаман без паузы, без тени сомнений, словно говорил о чём-то будничном.
— Вот как, очень обнадеживающе… — И тут он дёрнулся и резко повернулся ко мне.
— Что ты сказал? — спросил он.
— А? В смысле? — не понял я. — Я сказал…
И тут я осознал, что «обнадеживающе» сказал совсем не на их языке. А на чистейшем русском, мать его!
— Я имел в виду, это даёт шанс, — попытался оправдаться я. — А то слово… как-то наше племя встретилось с племенем…
Так! Каким племенем⁈ Срочно! С которым они точно не встречались, но о котором могут иметь представление!
— Племенем Клыкастой Кошки! — выкрикнул я громче, чем следовало. Естественно, в этом языке не было понятия о видах и слова «кошка», но подходящее слово нашлось — противоположное волку. Похоже, они уже понимали, что поведение и внешний вид кошачьих слишком сильно отличаются от волчьих, чтобы использовать общее слово. — Он научил меня. Несколько слов.
Шаман ничего не сказал. Молча повернулся и пошёл. Не знаю, был ли он удовлетворён ответом или нет, но вот ударить себя пару раз по губам стоило. То, что я говорил на их языке, означало, что я был из какой-то родственной, может и далёкой, группы. Это хотя бы немного, но сближало нас. Если буду говорить на другом языке, ничего хорошего не произойдёт, уж точно.
А ещё я вспомнил, что в этом промежутке верхнего плейстоцена, скорее всего, всё ещё не вымерли саблезубые кошки — гомотерии. Аж вспомнился эпизод, когда я, уже в довольно зрелом возрасте, назвал смилодона саблезубым тигром. Ох и наслушался я тогда. Так вбили в голову, что тигр и смилодон не имеют ничего общего, кроме того, что оба относятся к кошачьим, и что вообще-то правильно будет — саблезубый махайрод, что вовек не забуду. Хотя и тот же гомотерий — довольно дальний родственник смилодонов. Примерно двоюродный брат. Вот и слава богу. Не хотел бы я, чтобы ещё и этот монстр был где-то в этих горах помимо своего «братца». И даже так поводов для расслабления было ненамного больше. Гомотерии всё ещё оставались размером с африканского льва, благо больше предпочитали мегафауну.
Деревья начали сдаваться. Стволы становились ниже, кривее, словно какая-то сила пригибала их к земле, а подлесок и вовсе исчез, открывая путь ледяному дыханию ледника. Я вновь ощутил, в какой эпохе оказался. Пришлось стащить снятые шкуры с волокуш и укутаться. Правда, остальных словно ничего и не беспокоило.
Подъём стал круче. Теперь это был не плавный уклон, а полноценный подъём в гору. Мои ноги, и без того ватные, то и дело проскальзывали на опавшей хвое. К физической усталости добавился «привет» от сотрясения: горизонт качнулся, как палуба корабля в шторм, а деревья начали двоиться. Тошнота подступила к горлу, но рвать было особо нечем, поэтому я сумел подавить позыв.
Рядом послышалось тяжелое дыхание. Белк поравнялся со мной, заглядывая в лицо своими щелочками.
— Как ты, соколёнок? — В его голосе не было жалости, только сухой практический интерес: дойду я сам или стану обузой.
В голове промелькнуло короткое и сочное: «Дерьмово!» На мгновение я даже представил, как пытаюсь объяснить кроманьонцу семантику этого слова, но вовремя прикусил язык. Местные вряд ли оценили бы тонкость выражения исключительного недовольства состоянием через описание продуктов жизнедеятельности. Хотя… они тоже были весьма креативны.
— Плохо, — выдохнул я, стараясь не смотреть под ноги, чтобы не спровоцировать новый приступ головокружения.
— До стоянки ещë немного. Солнце коснется горизонта, мы уже пройдем меж деревьев, — Белк едва заметно кивнул в сторону перевала. — Там станет легче. Терпи.
Интересно, может, у него биполярное расстройство? Отчего такая резкая смена отношения?
«Ага, легче… — скептически подумал я. — Встреча с разъярённым папашей Руша — это именно то облегчение, о котором я мечтал весь день».
Вдруг Горм, шедший впереди, резко остановился. Он замер, как гончая, почуявшая след, и уставился куда-то вбок, сквозь редкие, изломанные ветром сосны. Его ноздри хищно раздулись.
— Поворачиваем, — бросил вождь коротким, не терпящим возражений тоном.
На лице Белка отразилось искреннее недоумение. Ранд тоже затормозил, нахмурившись так, что его брови сошлись в одну линию.
— Что там, Горм? — Сови подошел к вождю.
— Там, — Горм указал рукой в сторону затенённой низины, — мне кажется, я видел «каменное дерево».
Атмосфера мгновенно изменилась. Шаман заметно оживился, в его выцветших глазах вспыхнул фанатичный блеск. Даже Ранд, до этого всем своим видом выражавший презрение к задержкам, начал пристально вглядываться в указанную точку.
— Нет там ничего, — через минуту отрезал Ранд, сплюнув на землю. — Я ходил там прошлой весной. Камни и мох. Пустое место.
Горм медленно покачал головой, не отрывая взгляда от низины.
— Духи не всегда открывают глаза молодым, — спокойно сказал Сови. — Идём, раз нас ведёт воля избранника Белого Волка.
Они только собрались сделать шаг, как Ранд рявкнул:
— Горм! — Ранд шагнул к вождю. — Если мы свернём, то придём на стоянку в темноте.
— Мы идём. Вернёмся мы на сумерках или ночью — не столь важно, — отрезал вождь, уже делая первый шаг в сторону от набитой тропы.
Ранду пришлось нехотя подчиниться. А я подметил, что его покорности хватило ненадолго. Я уж думал, что он притихнет на неделю-другую. Ага, куда там. Но и выступить активнее он не мог — он сейчас ранен и вряд ли управится с Гормом. А прибавить к этому то, что в нашей компании никто не поддерживал его желания занять каменный трон — даже он не стал бы действовать настолько безрассудно.
Я едва передвигал ноги, следуя за ними, и в моей голове, одурманенной болью, бился вопрос:
«Каменное дерево? Что это, черт возьми, такое? Петрофиты? Какое-то особое месторождение кремня?» Ответов в архиве юнца не было, и сам я не мог понять. Это была другая проблема образного мышления — это могло быть что угодно. Но было ясно, что оно имеет отношение к твёрдости камня и… форме? Другим характеристикам дерева? Или просто какой-то вид дерева?
Что бы это ни было, ради этой находки суровый вождь был готов рискнуть безопасностью отряда и нарушить собственный график. А значит, это что-то особенное.
Мы миновали плотную завесу кустарников и оказались на краю естественной чаши. Это была глубокая низменность, с ветреной стороны защищённая колоссальной каменной осыпью, сошедшей с предгорий.
«Рефугиум», — вспыхнул в голове термин. Укрытый от ледяных ветров и напитанный влагой из подземных ключей, этот клочок земли сохранил свой микроклимат. И там, внизу, вопреки законам высокогорья, стояли они. Около десятка стройных, крепких деревьев с характерной серой корой и сложными листьями, которые только-только начинали проклевываться из почек.
— Ясени? — вырвалось у меня.
Так вот что они имели в виду под «каменным деревом». Я лихорадочно начал перебирать в памяти всё, что знал об их характеристиках. Помнил, что это не самое редкое дерево, но не в таких условиях. Он любит тепло, где-нибудь на Апеннинах, безусловно, его наличие было бы оправданно. А вот тут — чистой воды удача. Но в нашем мире возможно и такое. А затем вспомнил разговоры с коллегами, чья направленность была в большей степени про более поздние периоды истории: в мезолите и неолите, в легионах Рима и даже позже ясень считался эталоном. Тяжелый, невероятно упругий, способный гасить отдачу при ударе — идеальный материал для копий.
Но в учебниках по каменному веку всё было иначе. Из-за сурового климата ледника ясеней в этих широтах почти не оставалось. Археологи находили сохранившиеся экземпляры: Шёнингенские копья на территории Германии возрастом в триста тысяч лет, сделанные из пихты, или неандертальское копьё из Лерингена, вытесанное из ели и, вроде, сосны. Мы привыкли думать, что они использовали то, что было под рукой: сосну, ель, можжевельник.
Но сейчас, глядя на Горма, я понял, как глубоко мы заблуждались в своих оценках.
Вождь подошел к ближайшему стволу и, склонив голову, отвесил дереву глубокий, почтительный поклон.
— Что это за дерево, Сови? — шепотом спросил я шамана.
— Каменное дерево, — так же тихо ответил он. — Его древесина не знает усталости, она сильнее камня и послушнее кости. Его посылают великие духи только в самые тяжелые времена. Как дар. Как спасение.
«Значит, даже технологическое преимущество они облекают в сакральную форму», — подумал я. Впрочем, в этом мире любое время — тяжелое.
Горм обернулся к шаману и отдал короткое, резкое распоряжение. Сови, к моему изумлению, не ограничился молитвой. Он извлек из своего тюка аккуратно свернутый рулон бересты и кусок древесного угля.
Я замер, боясь спугнуть момент. В антропологии были известны наскальные схемы, напоминающие планы местности, но то, что я видел сейчас, было настоящей картографией. Сови действовал профессионально: быстрыми, уверенными штрихами он наносил ориентиры. Изгиб реки в долине, характерная кромка леса, линия осыпи, направление от лагеря.
Закончив, Сови бережно свернул бересту и спрятал её за пазуху. Затем он подошел к самому крупному ясеню и воздел руки к серому небу:
— Хвала Белому Волку за этот дар! — его голос окреп, перекрывая свист ветра. — Мы услышали твой голос! Племя клянется использовать эту силу достойно!