Лев Белин – Новый каменный век. Том 1 (страница 12)

Но и этого могло быть недостаточно.

Горм двинулся первым. Он убрал руку с ножа и обошёл Сови, подходя к Ранду. Тот не двигался. Он застыл в той же позе. Только плечи совсем немного расслабились.

— Племя сейчас нуждается в нас обоих, — сказал Горм, остановившись на расстоянии вытянутой руки от Ранда.

Но Ранд не ответил ему. Вместо этого он посмотрел на Сови.

— Белый волк не желает? Или ты?

«А теперь — сомнения в честности шамана. Ранд не дурак. Совсем не дурак. И оттого еще опаснее, — думал я. — Неужели он всё это продумал? Использует каждую возможность для подрыва авторитета Горма? И делает это так точечно и изощрённо?» По спине пробежали мурашки.

С тем Ранд развернулся и пошёл в сторону реки, так и не сказав ничего Горму.

— Его брат умер, — попытался сгладить Сови, обращаясь к Горму.

— Нет, дело не в этом, — ответил Горм.

И я тоже понимал, что дело совсем не в этом. Но главное — этот кризис миновал. Однако это не значило, что он не повторится завтра. Этот узел будет затягиваться без остановки. И рано или поздно — затянется.

«И лучше мне быть готовым к тому моменту…» — подумал я.

Глава 7

«А спалось-то неплохо, — удивлённо думал я, шагая позади Сови, несущего мой бывший тюк со шкурами и прочим. Пришла моя очередь тащить волокуши. — Но оно и неудивительно: я так не уставал, наверное, никогда в жизни. Даже в армии. Хотя… — усмехнулся я про себя. — Но даже шанс быть ночью прирезанным Рандом не заставил меня бодрствовать. Да и без нормального сна шансы на выживание и без мстительного охотника были бы небольшими». Теперь, когда мозг немного отдохнул, я мог размышлять куда яснее.

А главное — я сумел высушить мох! Перед самым выходом я обновил повязку на ране, теперь использовав сфагнум. Он отлично впитывал влагу и, естественно, был куда эффективнее в отведении раневого экссудата. Да и его гемостатический эффект был критически важен.

Но нужно было думать о том, что делать дальше. Рана довольно большая, надо зашивать. Естественно, хирургических ниток и игл в этом времени не было. Но, судя по одежде, костяные иглы уже используются, как и сухожилия животных. Нет, есть, конечно, ещё вариант использовать муравьёв-солдатов, как индейцы, но я вряд ли найду подходящий вид в этой части планеты. Это не тропики, тут всё скупо и практично.

— Сови, — позвал я шамана.

Он немного замедлил ход, равняясь со мной. Ранд теперь шёл впереди группы, а Горм её замыкал. Наверное, какая-то условность их положений. Мне ещё только предстоит разобраться во всех социальных деталях их мироустройства. Даже тысячи исследований и теорий не способны вложить достаточное понимание совершенно иной, давно потерянной культуры.

— Чего тебе, соколёнок? — спросил Сови.

Я решил не юлить: шаман казался мне очень проницательным человеком. Если бы не он, возможно, вчера бы погиб ещё один из общины. А следовательно, он заинтересован в том, чтобы я остался жив.

— Я ранен… — тихо сказал я. — Скажи, что слышно от духов? Есть ли у меня шанс? — В эту игру нужно играть по их правилам, но их я уже начал примерно понимать.

Сови задумался, облизнул тонкие бледные губы. Его серые глаза под косматыми рыжими бровями внимательно всмотрелись в мои.

— Волей Его дойдёшь до стоянки, тогда, может, кровь загустеет и кожа сойдётся шрамом, — ответил он.

А я понял это так: «Доберёшься до стоянки — там тебе могут помочь». А значит, опыт у кого-то из племени имеется. Впрочем, раскопки показывают, что бывали случаи, когда выживали с куда более страшными ранами. Например, неандерталец Шанидар в Ираке с признаками успешной ампутации руки. А уж если вспоминать про успешные трепанации черепа…

— Но кто знает, пойдёт ли волею Белого Волка Ита…

Ита. Опять. Вот она, проблема. Мать погибшего Руша и Ранда. Я не знал, какая она женщина, но что-то мне подсказывало, что она вряд ли захочет мне помочь. А клятву Гиппократа ещё не придумали.

— Но кто знает, может, Уна прислушается к Волку, — слегка улыбнулся он.

— Кто эта Уна?

— Та, на которую тебе лучше даже не смотреть, соколёнок.

«Я не понял… Он сейчас целенаправленно подогревает мой интерес? Зачем?» — думал я и ни черта не понимал.

— Она ученица Иты и дочь Горма. И достаточно умна, чтобы разглядеть то же, что увидел её отец. Но только если соколёнок не окажется воробьём, — он сразу прибавил шаг, давая понять, что разговор окончен.

Но этого небольшого диалога было достаточно. Я вновь поразился, насколько все связаны между собой. От такого отвыкаешь в мире мегаполисов, где годами можно не знать, кто живёт в соседней квартире. В первобытной общине же все жили не просто рядом — они жили вместе, несли в себе общую кровь. Пока мне было трудно даже представить, как мне удастся заслужить там своё место, да с такими исходными данными.

«Дочь Горма, значит. Ученица травницы, — размышлял я. — Нужно заслужить её благосклонность. И быстро, очень быстро».

А тем временем мы всё глубже заходили в долину. А долины в каменном веке можно было по праву считать артериями жизни, нервными узлами целого континента. Здесь, в лабиринтах, созданных древними реками и отступающими ледниками, биосфера достигала невероятной плотности. С одного холма можно было увидеть всё: внизу, по изгибу реки, темнел хвойный лес, где прятались благородные олени и раздавалось постукивание дятла. Выше по склонам леса редели, переходя в альпийские луга — пастбища для сайгаков и диких лошадей. А в скальных обнажениях, подобных шрамам на теле гор, зияли прохладные гроты — готовые убежища.

Это было царство изобилия, но и царство невероятной изменчивости. Микроклимат здесь был капризным художником. Один склон, обращённый к солнцу, мог уже полностью пробудиться: земля прогревалась, сочилась влагой, давая жизнь папоротникам и сочным травам. Другой, северный, всё ещё хранил в своих расщелинах хрустальные зубья снега, а воздух над ним дрожал от холода.

И я понимал: люди каменного века знали эту изменчивость наизусть. Они читали долину: по поведению птиц предсказывали перемену ветра, по цвету ягод на кустах судили о спелости кореньев внизу, по следам на глинистой отмели складывали в уме карту сегодняшних перемещений зверей. Долина давала им всё: кремень для орудий в галечниках, ветви для каркасов, шкуры и мясо на склонах, рыбу в реках, съедобные растения и грибы в лесах. И главное — стратегическую высоту. С вершины утёса они могли контролировать миграционные пути, замечать опасность или добычу задолго до того, как она их заметит. И я тоже намеревался обучиться этому искусству. Поэтому всю дорогу внимательно следил за их действиями, вслушивался в разговоры.

И когда Ранд впереди остановился и всмотрелся в землю, внутри неприятно засосало — может, с голодухи, но скорее нет. Изобилие долин было ещё и весьма обманчиво. Оно собирало в одном месте не только людей. За стадами копытных следовали голодные хищники: пещерные львы, стаи волков и гиены. Долина была общим домом, а значит — полем для безостановочной конкуренции. Каждая пещера, каждый удобный брод, каждый ягодник были предметом спора, который решался силой, хитростью или внезапной миграцией. И далеко не всегда человек выходил победителем в этих спорах.

— Что говорит земля? — спросил Сови, когда мы подошли ближе.

Охотник провёл пальцами по земле. И это движение было удивительно нежным и в то же время пропитанным уважением.

— Медведь, большой, взрослый, — мерно и спокойно ответил Ранд. — Других следов нет. Это его территория.

— Куда он двигается? — спросил Горм, подойдя сбоку.

— В предгорья, — мотнул головой Ранд на левую сторону долины, та медленно взбиралась вверх.

— Значит, заночуем по другую сторону, — скомандовал Горм. — Следи внимательно. В это время они агрессивны.

«В это время»? — подумал я. — Значит, вероятно, сейчас конец весны, когда у медведей гон. Хотя осенью, во время накопления жира к зиме, они тоже агрессивны. Но по деревьям не скажешь, что осень. Значит, первый вариант', — размышлял я, стараясь отвлечься от другой мысли.

Медведь. А в период верхнего плейстоцена на территории Западной Европы обитало несколько видов. Бурый — уже привычный, понятный, разве что немного больше современных. Пещерный — крупнее и массивнее бурого, и он как раз большой любитель горных регионов с изобилием пещер. Радует, что он был строгим вегетарианцем, правда, это не сильно спасало ситуацию. Был ещё короткомордый медведь — но он был распространён в Северной Америке, хотя и были спорные находки на Урале. Но это не Урал — тут два основных варианта.

— Медведь был бы хорошей добычей, — вдруг сказал Ранд, вставая. — Этот должен быть взрослым, но ещё не старым. Времени с зимы прошло много, сейчас он жирный, шкура хорошая, много мяса, — проговаривал охотник словно мысли вслух.

Но Горм, видимо, лучше меня уловил посыл:

— Нет, — твёрдо и кратко сказал он. — Идём. — И он сам шагнул вперёд Ранда.

Сови двинулся следом, а потом и я. Проходя мимо, я видел лицо Ранда: его губы сжались, глаза сверлили спину вождя. Он, казалось, был на пределе.

Не знаю уж, как он воспринял слова Горма — как трусость или сомнение в его силах. В любом случае он понял их неправильно. Человек — большой любитель слышать то, что он хочет слышать. Даже если это человек из позднего плейстоцена.