Леся Орбак – Закон обратного отсчета (страница 10)

Конечно, инквизитору льстят слова, но Джа так остервенело вглядывается в фотографии Макса, что Михаил волей-неволей поддается сомнениям. Вдруг уверенность в силах инквизитора – еще одна иллюзия, которой пророк защищает остатки самообладания? Как связь с жертвами, которая на взгляд Михаила – полная чушь. Но об этом не скажешь. Если пророк ошибается, значит, хочет ошибиться, и остается только ждать, пока Джа не решит сам себе признаться. Стоит надавить – он уйдет. Или вконец трекнется. А спятивший пророк вряд ли сумеет кого-то уберечь.

Поэтому Михаил молчит, послушно вглядываясь в разложенные на полу фотографии.

Конечно, он ничего не находит.

Морось пробирает до костей, противный мелкий дождик стучит по темечку, и Михаил проклинает всех святых за разбитые тротуары, по которым нагнанная ветрами земля размазалась чавкающей грязью, за сломавшуюся именно сегодня машину доставки супермаркета, за двести метров до магазина и за Джа, который в очередной раз ткнул в болевую замечанием: «Я мог бы и сам сходить, но ты же опять разорешься, что нельзя». Угробляя старые кеды, Михаил срезает путь по газонам и сдается навязчивой мысли о чрезмерной опеке. Ведь дожил пророк до тридцати без Михаиловой помощи. Так какого хрена?

Только что вымытый пол еще блестит, Михаилу совестно за свои землистые следы и хочется поскорее свалить. Как назло, в магазине почти никого – так тихо, что хлопок закрывшейся двери кажется хулиганской выходкой. Михаил набирает с полок продуктов, не глядя на сроки годности и цену. Вывалив покупки на транспортерную ленту у кассы, он отсчитывает деньги и замечает, как трясутся руки. Гребаное похмелье – будто в иной мир выкинуло, и этот мир Михаилу нихера не нравится. Он и сам себе не нравится в этом мире.

– Карта есть? – кассир прокатывает покупки по багровому окошку счетчика кодов и, не услышав ответа, поднимает на Михаила тяжелый взгляд. – Так есть дисконтная карта?

Михаил вообще впервые слышит о картах в этом магазине. Он нервно мотает головой (блядь, лучше б прохрипел «нет», хоть горло продрал бы) и сгребает свертки, стараясь не глядеть на кассира, будто она – не человек вовсе, а что-то вроде неодушевленной голограммы с набором запрограммированных фраз и движений.

– Спасибо за покупку, приходите еще, – выговаривает кассир с монотонностью отбивания чека. И Михаил натянуто улыбается, пятится, лишь бы не поворачиваться спиной к «роботу».

Хруст. В кедах стопа чувствует каждый шов на плитке, а пряжка женской туфли и вовсе впивается в пятку.

– Извините, – Михаил разворачивается резко, и девушка отскакивает в сторону.

– Осторожней, ковбой.

Пряжка в виде цветка потеряла треть лепестков. Кровь приливает к лицу, Михаил тянется за бумажником, бубнит, я вам возмещу, вот только наличных в кошельке всего пара сотен.

– Не надо, я сама виновата, подошла слишком близко.

Она улыбается, и ее лицо отпечатывается в памяти Михаила, он уверен, навечно. В девушке, как в Джа, всего слишком: слишком светлые волосы, слишком большие глаза, слишком яркие губы. На шее, в глубоком декольте ажурной блузы висит крупный ловец снов.

Выскочив из магазина под противный неуемный дождик, Михаил ненавидит себя за привычку машинально отмечать в людях, какую безделушку он сможет прихватить для пророка.

Телевизор орет, как оголтелый. Джа валяется на своем под лестницей и увлеченно пялится в ноутбук, елозит пальцем по тачпаду.

– Я завел себе Твиттер! – радостно орет он, соскакивая с дивана навстречу Михаилу. Выхватывает свертки из рук.

Михаил стягивает кеды, не расшнуровывая, и шлепает в носках по холодному полу. Кажется, что сырость непогоды пропитала его самого и вот-вот плесенью расползется по всему дому.

– Нахрена?

– Онлайн-пророчества!

Свертки грохаются на стол, хлебные батоны воинственно торчат из каждого пакета, будто поднятые копья. Эпическая битва: ржаной против пшеничного. Джа застывает на них взглядом, Михаилу приходится ждать долгие мгновения, прежде чем воображение пророка наиграется, и он продолжит:

– Прикинь, если сразу после прихода я буду твиттить увиденное. Вы можете спасти этого человека, торопитесь, только в нашем городе и только в твиттере @ixtersk850 вся правда о смерти. Бу–га–га! – Он демонически хохочет и, огибая стол, шагает к Михаилу. – Я знаю. Точно. Наперед. Что завтра кто-нибудь. Умрет! Я знаю – где. Я знаю – как. Я не гадалка. Я – маньяк! – схватив один из батонов, Джа тычет им в грудь Михаила, точно в сердце.

– Придурок ты! – Михаил выхватывает батон, вгрызается, отрывая зубами почти треть. Иногда лучше жевать, чем говорить.

– Да ладно тебе, я ж пошутил.

Раскладывая продукты по полкам, Джа треплется о фолловерах и тредах, перечисляет знаменитостей, замеченных на микроблогах и умолкает, тупо уставившись на овощной лоток. Михаил успевает подхватить пророка, бережно уложив на пол.

Наблюдать за приступом – зрелище страшное. Джа цепенеет, сжимается, зрачки играют в сдуревший зум, будто пророк не может вынырнуть из морока. Или не хочет. Иногда по телу пробегают мелкие судороги. Михаил удерживает голову Джа, не позволяя ей запрокинуться, переворачивает пророка на бок, как при эпилептическом припадке. Пока Джа высматривает подробности бойни, Михаил обходит дом внутренним взглядом, вспоминая, какие замки и окна следует закрыть, что из приборов выключить, срываясь в погоню за зверем. Например, все еще орущий телевизор.

Затекли колени, мелкие колючие шарики прокатились по голеням. Михаил дотянулся до стула, дернув завязки, сорвал подушку и подложил ее, свернутую в два раза, Джа под голову. Позволил себе встать. Гадкой, едва заметной пылинкой на свежей краске, мелким камнем в кроссовке попала и осела в сознании мысль, как долго они смогут держать оборону. Физически. Еще десять лет? Двадцать? Сколько отмерено спасений до момента, когда очередной маньяк швырнет Михаила в сторону как дряхлого старика? Картина неприятно кольнула и отступила перед новым наблюдением – телепрограмма вышла на третий рекламный блок за время приступа, это значит, прошло больше получаса. Михаил взглянул на часы.

Как правило, приступы Джа длятся минут десять – пятнадцать. Стандартный сценарий – короткая охота, ближайший подвал или подворотня, пять минут на дикие зверства и быстрый побег. До тридцати и даже сорока минут доходило в нескольких случаях, если жертву увозили подальше от места нападения. Но в этот раз пророк в отключке около часа, и Михаил не знает, что делать.

Набраться терпения?

Попытаться разбудить всеми гуманными и не гуманными способами?

Вызвать медиков?

Михаил вспоминает рассказы Джа о психиатрической клинике.

Первые приступы начались в шестнадцать. Возраст, когда считаешь, что познал, вычитал и придумал истинные глубинные смыслы существования, когда пытаешься покорить весь мир, но он сопротивляется и выступает против тебя, когда родители предстают исчадиями Ада, главными из них, когда единственное, что занимает твой разум – борьба, не важно с кем и за что, лишь бы бороться. В это непростое для любого подростка время Джа впервые увидел будущее.

И посчитал, что подглядывает за параллельной Вселенной.

«Это было как… как в музыкальном клипе… кусок истории, которую тебе показали… только без музыки»

Так Джа начал писать песни. Злые, громкие, с рваным ритмом в унисон увиденным сюжетам. Он рассказывал о маньяках не таясь, с красочными подробностями, описывая то отчаяние жертв, то удовольствие убийц. Он собрал группу и орал в микрофон со сцен в барах, пьяный, затянутый сигаретным дымом, перекрикивая потасовки и рев таких же пьяных от пива и агрессии малолеток, которым наливали, не спрашивая паспорт. Его слышали, но не прислушивались. А приступы случались все чаще и чаще (сначала раз в квартал, затем раз в месяц, вскоре – раз в две недели) но всегда – поздно вечером, пока родители смотрели ток-шоу, Джа замирал в кровати иногда с гитарой в руках, иногда с книгой, и никогда – в присутствии кого-нибудь, кто смог бы подложить подушку под голову, чтобы не запрокинулся язык, и проследить, не задохнется ли пророк, гуляя по чужому кошмару.

Все исправила жажда.

Джа только вернулся с репетиции, не успел и переодеться, только сбросил в комнате инструмент и вышел в кухню выпить воды. До кухни через гостиную он дошел, промычав: «Привет» уткнувшимся в телек родителям (мать обычно вязала, отец щелкал пультом). Открыл холодильник. И рухнул на пол, зацепив рукой бутылку с оливковым маслом, которую мать хранила в боковой дверце.

Скорая приехала быстро. Спустя много лет Джа жалел, что не сумел обуздать юношескую заносчивость перед врачами. Разовая потеря сознания – явление нередкое. Ему бы вкололи успокоительное, посоветовали сходить к неврологу и сдать пару анализов. Все. Но Джа, отравленный яростью видения и выпитым накануне дешевым портвейном, решил доказать всем, что он – избранный. Он и только он видит иные миры, пропитанные насилием и жестокостью, населенные маньяками, чье изощренное мастерство смерти не снилось ни маркизу де Саду, ни Жану-Кристофу Гранже. Неврологи просканировали мозг Джа со всех сторон. Нашли пару незначительных рубцов, на которые списали судорожный синдром. Выписали фенобарбитал. И сдали на поруки психиатрам.