Лесли Уолтон – Светлая печаль Авы Лавендер (страница 31)

Перемена случилась четыре дня назад во время проповеди. Я понял, что церковь, святые вероучения, религиозная бредятина, которым я когда-то так усердно пытался следовать, – просто часть лжи, созданной людьми настолько слепыми и настолько ущербными, что они не могут отличить божественное существо от самих себя, убогих.

Соседи готовы петь никому не нужные гимны о реках, фонтанах и скалах, но их молитвы пусты.

Ни один из них ничего не знает о молитве! Я протиснулся сквозь толпу прихожан и прошел в переднюю часть церкви. Яростно стуча кулаком по деревянной кафедре, я все им объяснил. Закрыв глаза, они вымаливали себе продвижения по службе и новейшие приспособления для кухни. Что с них возьмешь, с их никудышной человеческой любовью? С самого начала я знал, кто она. Ангел – одна из верных гонцов Бога – живет в конце нашего переулка. Я касался распростертыми пальцами ее перьев и заработал лихорадку, просто дотронувшись до бутона ее языка.

Могу представить, что они только увидели, когда я предстал пред ними: мятая одежда, темные круги под глазами, водянистыми и красными от множества бессонных ночей, спутанные, давно не мытые волосы. Ко мне подошел пастор Грейвз. Он положил свою ладонь на мою. В его глазах читался страх, черные зрачки расширились, почти полностью поглотив коричневую радужную оболочку.

– О ком ты ведешь речь? – тихо спросил он.

Я расхохотался в ответ.

И убрал руку из некрепко сжатой ладони пастора Грейвза. Как же мне было жаль его преподобие, что тратит жизнь на эту чудовищную груду лживых уловок! И я покинул церковь, зная, даже до прихода письма, что никогда туда не вернусь.

Глава девятнадцатая

Каждый год на протяжении четырнадцати лет я наблюдала в окно, как преображается наш переулок к празднованию летнего солнцестояния. Я следила, как соседи устанавливают ларьки, где по никелю будут продавать шоколадные трюфели, тарелки c krumkake и початки желтой кукурузы. Наблюдала, как в сопровождении своих мам приезжают шумные группки девчонок из закрытого клуба старшей школы, которые приносят пирожки на продажу в пользу ветеранского госпиталя, что находится в центре города. Видела, как собираются музыканты со своими мандолинами, аккордеонами, старенькими скрипками, ксилофонами, кларнетами и ситарами. Глядела, как на фоне ночного неба пылает гигантский костер на школьной парковке. И проклинала всякое живое существо с перьями.

Но в тот год все должно было быть по-другому.

На протяжении нескольких недель Кардиген готовилась к празднику тайком. В свои секреты она не посвящала ни меня, ни Роуи и в канун дня солнцестояния велела Роуи ждать нас не на нашем привычном месте, у подножия холма, а на самом празднике.

– Скоро узнаешь почему! – рассмеялась Кардиген.

Я стояла у окна своей комнаты и наблюдала, как закат раскрашивал небо восхитительными мазками оранжевого и фиолетового, пока Кардиген расчесывала мне волосы. Празднование было в разгаре, но я настояла, чтобы мы дождались заката. Мы и так собрались выйти намного раньше, а это большой риск.

«Но зато какой!» – думала я, улыбаясь сама себе.

Кардиген несколько часов умоляла меня подстричь и покрасить волосы.

– Сама посуди, – начала Кардиген, – тебя тогда никто не узнает.

– Думаю, крылья меня выдадут, – съязвила я.

– А эти на что? – Кардиген указала на пару крыльев в углу – тех, что смастерил Гейб в надежде научить меня летать. При виде крыльев у меня заныло в груди. Я отвернулась. Не хватало еще расплакаться. Только не сегодня.

Мы с Кардиген подозревали, что у Гейба появилась девушка. Последние несколько недель он редко бывал дома. А когда я его видела, он всегда был готов к выходу: руки вымыты, воротничок рубашки отглажен; от него пахло не деревом, а одеколоном – мама всегда делала вид, что ее воротит от этого запаха. Свой старенький пикап он оставлял на подъездной дорожке. Наверное, его возлюбленная была слишком изнеженной для потертых сидений с рваной обивкой. Кем бы она себя ни возомнила.

Я поморщилась.

– И как эти нам помогут?

– Когда я их надену, то ангелов станет два! – с вызовом заявила Кардиген. – Это собьет всех с толку. – Она двумя пальцами приподняла покореженную конструкцию. – Я к ним даже перья приклеила, видишь? Никому и в голову не придет, что твои крылья настоящие. Решат, что мы обе в костюмах. К тому же многие все еще думают, что Ангел никогда не выходит из дома. А еще одевается только в белое. И что у нее есть когти…

– Нет у меня никаких… чего?

– Когтей. – Кардиген согнула палец крючком. – Знаешь, как у орла.

Я скрестила руки на груди.

– У меня нет… их.

Кардиген пожала плечами.

– Знаю. Но предположения были. А это, – быстро добавила она, – только сильнее подтверждает мои слова: никто тебя не узнает, потому что ожидают другого.

Я с волнением наблюдала, как темные пряди волос падают к моим ногам.

– Все время к перьям прилипают, – проворчала Кардиген, удостоверяясь, что длина с обеих сторон одинаковая.

Больше всего времени заняло осветление, мы даже стали волноваться, что волосы в итоге станут оранжевыми. Но вот наконец от запаха осветлителя перестало щипать глаза; Кардиген отошла на шаг и присвистнула:

– Боже, Ава, ты такая знойная блондинка!

В древней Галлии празднование летнего солнцестояния называлось Пиром Эпоны – в честь богини плодородия, суверенитета и урожая. Ее изображали в виде женщины верхом на кобыле. Язычники праздновали солнцестояние кострами, которые, как они верили, обладали определенной земной магией, позволяющей девственницам «увидеть» будущих мужей и изгоняющей духов и демонов. Мужчины племени хопи надевали ритуальные маски, прославляя качина – танцующего духа дождя и плодородия, который, по поверью, в день летнего солнцестояния покидал деревни, чтобы наведаться к покойникам под землю и устроить от их имени торжества. В России девушки бросали в реку сплетенные из цветов венки, читая судьбы друг друга по движению цветов по воде. В Швеции все соседи собирались в одном месте, где устанавливали огромное майское дерево, оплетенное зеленью и цветами, и танцевали вокруг него. В Риме этот праздник называют Литой или Весталией, в Уэльсе – Днем сбора омелы, в Греции – Днем пар. А еще это Sonnwend[55], Feill-Sheathain[56], Thing-Tide[57] и день поминовения Иоанна Крестителя.

Жителям Вершинного переулка празднование летнего солнцестояния позволяло сбросить маску скромности и приличий, заменив их вплетенными в волосы полевыми цветами. Только во время летнего солнцестояния пожилые сестры Мосс снимали покоившиеся между низко отвисшими грудями кресты и вусмерть напивались элем из громадных пинт. Только во время летнего солнцестояния пастор Грейвз прощал себе любимый десерт «Соски Венеры», лакомясь белым шоколадом из трюфельной сиськи. И только во время летнего солнцестояния Роуи Купер, оказавшись на празднике, мог обнаружить двух одинаковых крылатых девушек.

– Как в-вы?.. – Роуи щелкнул пальцем по перьям, торчащим из лопаток сестры.

Кардиген шлепнула его по руке.

– Не смей, они еще не высохли. Ловко сработано, да?

Роуи повернулся ко мне.

– Красивые волосы.

Я улыбнулась.

Роуи переводил взгляд с меня на Кардиген.

– А чего вы такие одинаковые?

Кардиген приобняла меня.

– Чтобы затеряться в толпе.

Пока мы бродили на празднике, мне на каждом повороте открывалось что-то новое, необычное: группа крошечных тигров и панд с размазанной по лицу краской и зажатыми в пальчиках гигантскими палочками со сладкой ватой; мужчины и женщины в средневековой одежде; маленькая девочка в инвалидном кресле с ногами, скрытыми внутри русалочьего хвоста из блестящей материи. Здесь были норвежские mormors[58], bunads[59] и шекспировский Основа[60] с головой осла, ковыляющий между бирюзово-белыми шатрами. Толпа гуляк на празднике пестрела таким разнообразием, что, кажется, впервые в жизни я вписалась в нее. Я подхватила Кардиген и покрутила ее вокруг своей оси прямо возле ларька с китайскими колокольчиками и громко расхохоталась над тем, что никто даже не взглянул в сторону ангелов, танцующих под звенящие от усиливающегося бриза колокольчики. Кардиген оказалась права. Мы смогли гармонично затеряться в толпе.

Я столько раз представляла себя в эпицентре этого праздника, что теперь даже думаю, что меня уже не волнует, если моей щеки не коснется тепло костра. Это чувство у меня возникает и при мысли о первом поцелуе. Или влюбленности. Нужно ли мне переживать эти моменты, если я могу представить их в своей голове? Где-то внутри я даже побаивалась, что празднование летнего солнцестояния в Вершинном переулке вообще не сможет дотянуть до идеализированной la fête в моем воображении.

Я была вне себя от радости, когда осознала, что мои страхи напрасны. Стоя у окна последние четырнадцать лет, я не могла слышать пьяные песни многоголосой толпы, которые она распевала под аккомпанемент мандолин и ситар. Не могла наблюдать, как влюбленные ищут в сумерках укромные места для тайных свиданий. Не могла знать, как, оказывается, легко не попасться на глаза бабушке, если всю ночь окна в пекарне не отпотевают от жара духовых печей. Или как трудно сдержаться, чтобы не расхохотаться, когда Роуи позволит девочкам из закрытого клуба «Киванис» нарисовать на своей левой щеке трехцветную радугу. И еще я не могла представить, как сильно забьется мое сердце, когда Роуи отведет меня в сторону, нежно возьмет мое лицо в ладони и прижмет свои губы к моим.