Леонид Зорин – О любви. Драматургия, проза, воспоминания (страница 22)
Она. И все же при любых обстоятельствах надо остаться независимым. Был у меня один поклонник – весьма динамичный интеллектуал, – он доказывал: личная независимость – это основа общей свободы.
Он. Что делает теперь ваш поклонник?
Она. Он получил высокий пост.
Он. Радуюсь за его независимость.
Она. Как правило, мысль человека смелее самого человека. Почти всегда его обгоняет. Грек Пифагор говорил, что в жизни как в зрелищах – лучшие места занимают не самые лучшие люди. Но – в отличие от моего приятеля, слишком мобильного для меня, – я очень старалась быть независимой. И больше того – остаться ею.
Он. Вам это удалось?
Она. Я надеюсь. Пан признался, что его переделали и он уже больше не пуританин. Поэтому я честно скажу: мой личный опыт не так уж мал. Но, к сожалению, неутешителен. Один из моих мужей был коллегой. В какой-то мере. Он был стихотворцем. Истерическое дитя вдохновения. Он все обещал, что убьет меня, а уж потом убьет себя. Я просила переменить о-че-ред-ность этих убийств. Начать с себя. Но он не соглашался.
Он. Как странно.
Она. Только вообразите – лицо его тут же становится алым, почти как ваше недавнее знамя, голос – на уровне фальцета, движения мгновенно утрачивают даже подобие координации. Не приведи бог это увидеть.
Он. Здорово ж вы его допекли.
Она. Я его вовсе не допекала. Я его скорей опекала. Знаете, ревнивому мужу так же не требуются факты, как польскому юдофобу – евреи. Ведь в Польше их почти не осталось. Страсть существует сама по себе.
Он. Ну, вас он не убил. А себя?
Она. Благоденствует. (
Он. Что же вы сделали?
Она. Ушла к юмористу. С утра до вечера – фейерверк. Ни одного привычного слова – одни блестящие парадоксы. Афористическая речь. В конце концов я стала раздумывать, чем бы мне его извести – ядом, газом или подсвечником?
Он. Надежней всего автомат Калашникова.
Она. Вам ясно теперь, почему я одна?
Он. Пожалуй, я больше не удивляюсь.
Она. Но хуже всего – всегда остаются только оскомина и осадок. Вы знаете этот вечный осадок?
Вы сказали, что через десять лет встретились вновь?
Он. Я приехал в Варшаву. Первый мой выезд за границу, если не брать в расчет войны. Первый знак завоеванного доверия. Правда, пустили меня – осмотрительно – еще не очень-то далеко, в страну соцлагеря…
Она. Не привередничайте. Итак, вы прибыли в братскую Польшу.
Он. Мы приехали поделиться опытом, в то время польское виноградарство было практически на нуле.
Она. Просто беда, сколько с нами забот!
Он. Была весна пятьдесят седьмого. Оттепель. Общественный хмель.
Она. Продегустировали вино с неведомым либеральным привкусом.
Он. Похоже на то.
Она. Вы утратили трезвость?
Он. Виноделы никогда не пьянеют.
Она. Я восхищаюсь, но и сочувствую.
Он. От неумеренных возлияний, поверьте мне, не то послевкусие. А в нем-то все дело.
Она. Пос-ле-вку-сие… Когда-то я что-то об этом слышала.
Он. Но в вашей столице особый воздух. Как видно, он ударил мне в голову.
Она. Ах вот что! Пан совершил безумство?
Он. Наверно, будь я благоразумней, я не рискнул бы ей позвонить. Она уже стала известной певицей. Все ее знали.
Она. Возможно, и я?
Он. Поэтому я ее не называю.
Она. Достойная скромность.
Он. Мы ведь условились, что я не спрашиваю о вашей фамилии.
Она. Конечно. Итак, вы набрали номер.
Он. Ответил какой-то баритон. Я попросил ее позвать. Сначала я услышал шаги. Она не спеша шла к телефону. Взяла трубку. Прозвучал ее голос. Тот же. Но – с другой интонацией. Резкой, небрежной. Пожалуй – жесткой. Я сказал: это я. Она узнала. Проговорила: «Езус-Мария». Потом мы с ней условились встретиться на углу Свентокшисской и Нового Свята.
Она. Еще один роковой перекресток.
Он. Вы даже не знаете, как вы правы.
Она. Откуда мне знать? Но я догадываюсь.
Он. Помню, что шел нарочито медленно. Мне словно хотелось продлить ожидание. Подумать только, еще чуть-чуть, и я увижу ее, как будто не было этого десятилетия. Вечер был прозрачным и теплым. Я снова стоял на углу и ждал. Еще чуть-чуть, и в конце квартала я различу ее фигурку.
Она. Совсем как в Москве.
Он. Совсем как в Москве. Нет, все случилось совсем иначе. Из этого вечернего воздуха явилась великолепная дама, не слишком приветливая, немного надменная, уверенная в каждом своем движении. Придирчиво оглядела меня – не то критически, не то иронически. Сделала необходимую паузу, чтобы и я ее разглядел. Она хотела меня ослепить и, кажется, этого не скрывала.
Она. То был своего рода реванш.
Он. За что же?
Она. Должно быть, слишком намучилась. Тогда – в сорок седьмом году.
Он. Я тоже. Поверьте – ничуть не меньше.
Она. Верю. Но дело не в том, чтобы взвешивать ваши мучения на весах. Вы к ней приехали из Москвы. Из той Москвы, где ей так досталось.
Он. Ах вот что? На этом самом углу – Нового Свята и Свентокшисской – я нес ответ за свою страну.
Она. Но это ж и было вашей религией. «Я и страна – одно и то же».
Он. Да, я всегда отвечал за все. Мне кажется, что со дня рожденья.
Она. Я вас прервала. Прошу извинить.
Он. Странное дело! Сперва не верилось, что это она, в самом деле – она, и вот уже словно шар повернулся. Во мне точно жило два человека. Один из них хорошо понимал, что все изменилось, что мы не дети, семья у нее, семья у меня. Другому казалось, что все как было, идем по Варшаве как по Москве.
Она. Пан разрешит мне нескромный вопрос – куда вы пошли?
Он. В кафе «Под гвяздами».
Она. На Маршалковской. Славное место.
Он. Тогда там хозяйничал Юлек Штадтлер. Приманка. Главное украшение. Попасть к нему было целое дело. Но перед ней открывались все двери. Едва мы вошли, он сразу к нам кинулся. Плотный брюнет среднего роста. Крепкие хрящеватые уши. Маленькие смешливые глазки. Весь вечер – сигарета во рту.
Она. Я близко знала Юлека Штадтлера. У пана завидная наблюдательность.
Он. Он посадил нас за столик в углу, за колонной, отделил нас от зала. Я смотрел, как ведет себя эта публика. Очень свободно, почти по-домашнему. Неподалеку сидел журналист, усатый, похожий на Дон Кихота, с длинными вислыми усами. Не отвлекаясь, писал и зачеркивал. Она объяснила: он пишет статьи. «Под гвяздами» – это его кабинет.
Она. Йожеф Мушкат. Я хорошо его помню.