Леонид Зорин – Ничего они с нами не сделают. Драматургия. Проза. Воспоминания (страница 17)

Входит Мессалина. У нее, по обыкновению, растерянный, озабоченный вид.

Привет, достойнейшая!

МЕССАЛИНА. Бога ради, вы не видели Диона? Я его потеряла.

ПЛЕШИВЫЙ РИМЛЯНИН. Я всегда говорил, что Диона надо держать в руках.

МЕССАЛИНА. А я всегда говорила, что здесь семейному человеку не место. Слишком много тут потаскух. (Видит Лоллию.) Ах, Лоллия, и вы здесь? Не встречался ли вам мой муж?

ЛОЛЛИЯ. Может быть, и встречался, Мессалина, не помню. У меня уже в глазах рябит от чужих мужей.

Обе уходят в разные стороны.

ПОЛНЫЙ РИМЛЯНИН. Идет Дион, я исчезаю…

ПЛЕШИВЫЙ РИМЛЯНИН. Я с вами, Танузий.

Оба уходят.

АФРАНИЙ. Гуляй, паршивец, недолго тебе разгуливать. (Уходит.)

ГОЛОСА. А он изменился…

– Щек у него совсем не стало…

– Должно быть, он все-таки что-то чувствует…

– Ну вот еще… Он всегда был таким…

Зал заметно опустел. Появившийся Дион подходит к стоящему в дверях Бибулу.

ДИОН. А, приятель, ты здесь?

БИБУЛ. Я – на дежурстве. Меня сменит третья стража.

ДИОН. Ну как служится?

БИБУЛ. Что тебе сказать… Благодаря твоей защите цезарь простил меня за то, что я видел его в тот день. Но похоже, мне в самом деле стоило покинуть Рим.

ДИОН. Ты так думаешь?

БИБУЛ. Да и тебе со мной вместе.

ДИОН. Почему же?

БИБУЛ. Он так смотрит на меня, что я тревожусь о тебе.

ДИОН. Не волнуйся, ничто мне не угрожает. (Живо.) Прошу тебя, стань-ка за дверь, приятель.

Бибул выходит. Дион стремительно бросается к показавшейся Лоллии.

Я вас не вижу какой уж день…

ЛОЛЛИЯ. Это вы?! Вы меня испугали…

ДИОН. Простите… но стоит мне прийти к вам, и я узнаю, что вас нет дома.

ЛОЛЛИЯ. Мой дорогой, у меня много дел, вам-то это известно. Слава богу, мужа у меня нет, и я могу себе это позволить.

ДИОН. Лоллия, не пытайтесь казаться такой несокрушимой. Я знаю вас лучше, чем вы себя сами. Вы – беззащитное существо.

ЛОЛЛИЯ (ошеломлена). Мой друг, вы все-таки ненормальны.

ДИОН. Может быть, поэтому я вижу то, чего не видят другие. За вашей деловитостью кроется усталость, за общительностью – одиночество. Вас окружает мир, мечтающий вас проглотить, ведь красота не вызывает здесь иных желаний. Вы беззащитны, Лоллия, и я призван вас защитить.

ЛОЛЛИЯ (холодно). Подумайте, как защитить себя, смешной человек. Сдается мне, самое время об этом подумать. (Уходит.)

ДИОН. Я ее обидел… но чем? (Задумывается.)

Входит Клодий.

Похоже, она меня не любит.

КЛОДИЙ. Он тебя не любит, это важней.

ДИОН. Кто?

КЛОДИЙ. Домициан.

ДИОН. Неужели и ты считаешь, что любовь господина важнее любви подруги?

КЛОДИЙ. Чудак, твоя жизнь в опасности. Об этом шушукаются все гости.

ДИОН. Вот как?

КЛОДИЙ. Каждая сплетница в городе это знает. Только ты глух и слеп.

ДИОН. Так ты предупредил меня? Спасибо.

КЛОДИЙ. Я не понимаю твоей усмешки.

ДИОН. Ты очень достойный человек, Клодий, ведь у тебя нет желания творить зло. Ты очень честный человек, Клодий, когда тебе не хочется произнести правду – ты молчишь. Ты очень умный человек, Клодий, – ты не станешь биться за безнадежное дело. Ты очень счастливый человек, Клодий, – проживешь сто лет и умрешь с гордо поднятой головой. Спасибо тебе – и прощай.

КЛОДИЙ. Ты несправедлив, не я тебя предал, а Домициан.

ДИОН. Домициан не вечен.

КЛОДИЙ (махнув рукой). Ах, Дион, уходят тираны, а тирании остаются.

ДИОН. Рухнут и тирании.

КЛОДИЙ. Ты все еще веришь в это?

ДИОН. Иначе не стоило бы родиться на свет. А ведь все-таки это великая удача – родиться.

КЛОДИЙ. Дион, пока не поздно – уйди.

ДИОН (взорвавшись). Удивительный человек, ему лишь бы уйти! Не видишь ты, что ли, – Рим выжил из ума. Что ни день, все те же бодрящие новости: кого-то судили, кого-то казнили; что ни день – что-нибудь запрещается: сегодня говорить, завтра – думать, послезавтра – дышать. Мало того, к границам двинулись легионы, в любой миг мы можем оказаться «воюющей стороной». Об этом сумасшествии ты уже слышал? С песнями и плясками мы идем в бездну! Словом, отвали, мне нужен Домициан.

КЛОДИЙ. А ты ему – нет. Он беседует с мошенником Сервилием, за которого ты же хлопотал.

ДИОН. Гуманнейший, ты меня осуждаешь за это? Я не просил цезаря венчать его новыми лаврами, но у меня есть слабость – терпеть не могу, когда рубят головы.

КЛОДИЙ. Тогда позаботься о своей. Прощай.

Хочет идти, но в этот миг, сопровождаемый всеми присутствующими, в зал входит Домициан.

ДОМИЦИАН. Ну, милые мои подданные, недаром я вас сегодня собрал. День, безусловно, торжественный, исторический, можно сказать, день. Потому что сейчас, пока мы с вами тут веселимся, наслаждаясь избранным обществом, к легату Саллюстию скачет гонец с приказом обрушиться на сарматов, а заодно и на свевов, естественно, во имя достоинства и безопасности Рима. Что говорить, проявили мы немало терпения, однако и терпению приходит конец.

ГОСТИ. Слава цезарю!

– Слава воинам!

– Слава тебе, Государь и Бог!

ДОМИЦИАН. Чем вот прекрасны такие часы? А тем, что хоть и не очень как будто люди похожи друг на друга, а тут все различия исчезают, и остается только любовь к отечеству. Большое дело эта любовь, священное, можно сказать, чувство. Взгляните на какого-нибудь простодушного менялу – немало я их встречал в скромной своей юности, на Гранатовой улице, – что, казалось бы, может его волновать, кроме драхм и сестерциев? А услышит он, например, о победе бодрых наших солдат, и плясать готов добряк от радости, и вина выдувает неимоверное количество, и кричит во всю мочь патриотические речи – словом, становится другим человеком.

АФРАНИЙ. Истинно так, цезарь! Золотые слова!..