Леонид Завальнюк – «Всё с вами, но не ваш». Избранное (страница 1)

Л. А. Завальнюк

«Всё с вами, но не ваш». Избранное

«А без корней я – древесина»

Не человек выбирает профессию, а профессия человека. Она слепа, т. е. безразлична к наличию таланта в своём избраннике, не отличает графомана от гения. В противном случает все поэты были бы гордостью нации. Посему в трудном положении оказывается не тот, кто пишет, а тот, кто читает. От него зависит «суд истории». Этот суд, однако, медлителен, выносит свои вердикты через десятки лет. Такова судьба Боратынского, почти век пребывавшего в забвении и заново открытого символистами. Поэтому кажется оправданным подход к фигурам, не попавшим вовремя в сферу публичного признания, с позиций «презумпции совершенства» (Гадамер). Его достоинство – в терпении, желании разобраться в особых «ходах» поэта, легко принимаемых за промахи или недостаток вкуса. Без такой выдержки разговор о поэзии Леонида Андреевича Завальнюка грозит оказаться бесплодным.

Так и оказалось. Об авторстве Завальнюка оповещают два десятка сборников стихов, изданных в Москве и на Дальнем Востоке тиражами до 40 000 экз., но широкая аудитория о них мало что знает. А знающие говорят как о поэзии неординарной.

«Презумпция совершенства» требует немедленного подтверждения оправданности кредита, выданного автору. Допрежь всего – эмоционального.

А поэт как будто ждал, о чём я буду выспрашивать, и заранее поставил меня на место:

Не сули ты казни мне и пытки. Столько лет знакомы, можно бы понять: У меня, при всём моём зажитке, Есть что выпросить, Но нечего отнять. Стань вот там смиренно и уставься немо На зиянье сердца моего. Взор просящего мне ключ даёт от неба. А на небе много есть всего. Я открою дверь. Над бездной вечной ночи Мы пройдём по серебристой мгле. Ты возьмёшь себе всё, всё, чего ты хочешь! Только ты запоминай, чего ты хочешь: Там желания не те, что на земле.

Конечно, «зиянье сердца» – не баснословная удача, но прямолинейность выражения уравновешена серебристой мглой (между небом и тьмой) и намёком на что-то такое, чего нет на земле и над чем мне (читателю) стоило бы подумать. Преодолеть недоверие к небесному по нынешним временам не просто, но, похоже, возможно:

Метёт метель. Стоит сосна. И я стою под ней. – Что, долго? – говорит она. – Ещё двенадцать дней. – И что же, выйдет? – Выйдет, да! Гляди, из балки той Он выйдет. Лоб… Во лбу звезда, Взгляд сильный и – пустой. И весь, как бы дверной проём, Он пуст во мрак времён. А как увидит нас вдвоём, Так станет светом он. И весь наполнится людьми, И хвоей, и листвой. И мир заплачет от любви, Одной на всех, живой любви!.. – Чей мир? – И мой, и твой! – Он выходил. – Как выходил? – Так… Лето. Лютый зной. Я, помню, девочкой была… Потом – дожди. Пурга мела. А я стояла и ждала, Вот, как и ты сейчас, ждала На взгорке где-то край села Под старою сосной.

Чтобы представить себе Его с пустым взглядом, нужна не то чтобы смелость, но независимость суждений. «Нас вдвоём» – это человек и дерево. Когда Он их увидит, пустота станет светом. Так это или нет, но у нас есть основания думать, что помышляющий обо всём этом поэт способен управлять восьмёркой лошадей1.

Итак, оправдан ли в наших глазах подход с позиций «презумпции совершенства»? Похоже, что «да». Эмоциональный отклик таков, что лишает силы предубеждённость, связанную с негромкостью общественного резонанса. Перед нами сильный и очень своеобразный поэт.

Своей второй книжице, выпущенной ещё в Благовещенске в 1956 году Амурским книжным издательством, Завальнюк дал название «За отступающим горизонтом». Метафора дороги и подвижного горизонта подходит для начала разговора о его поэзии. В качестве напутствия воспользуемся стихом, написанным много позже и оставшимся в столе:

Бывает звук, как бы содеянный зарёй, Когда полнеба прикипает к лету И кто-то шепчет вдруг: – Надежду не зарой! – Да, да… Я не зарою, потому что нету. И думаешь: – Вот не к тебе слова. Всё безнадёга. Что ж я не зарою? – Но корни тянут сок глубин, и набухает голова, Как луб и камбий под весеннею корою. И уж не с неба текст, а из праматери сырой: – Покуда свет скорбит о человеке, Надежда есть и там, сынок, где всё мертво навеки.