Леонид Завальнюк – Родька (страница 97)

Иногда, ближе к ночи, на него находила разговорчивость. Это было еще хуже. Обрывки каких-то воспоминаний. Нюра-баптистка… Мисхор… Надорванная фотография… Говорит, говорит. Интересно, кому он это все? Мне? Вряд ли. Просто так, пьяный монолог в присутствии одушевленного предмета.

И вот — произошло.

Помню, в тот вечер у меня на душе уже была такая чернота, что даже он это заметил.

— Слушай, а что ты мрачный такой? Устал на работе? Хочешь рюмку?

— Я же тебе сказал, я бросил.

— Ах, да, да. Я тоже бросил. И тоже сказал тебе. А это…

Широкий взмах рукой. Бутылка опрокинулась. Он долго ловил ее на столе. Потом под столом. Я попытался помочь, он резко оттолкнул меня. Руки у него сильные — я растянулся на полу.

— Ты что?

— А ты?

В бутылке оставалось еще несколько капель. Почти тут же, забыв обо мне, он выцедил их в рюмку.

Нет, нет, это все! Это конец! Хоть я умри, хоть я сдохни, не совладать мне с ним.

Я как рухнул на пол, так и сидел. Снизу мне было видно его лицо, глаза… Мутно, тяжело, до ужаса незнакомо он смотрел куда-то вдаль, сквозь телевизор, сквозь стену.

— Папа! — позвал я.

— Да… А что ты сидишь на полу? Тебе так удобно?

— Папа! — сказал я. — Одно только слово. Одно, человеческое. Мне бы только понять, что происходит. Ты уже перешагнул, да? Патологическая потребность? Но ты скажи. Есть ведь способы, есть средства… Ты посмотри на меня! Я же молодой. Я жить хочу. Сжалься. Помилуй. За что? Разве я могу сделать так, чтобы твоя печень не болела у меня, во мне? Положим, тебе наплевать на себя, но зачем же ты тащишь меня с собой!

— Тебя? — Тут он вроде бы включился.

— Конечно! Ведь мы с тобой — одно! Одно целое. И если ты…. А я ведь ничего еще в жизни не знал по-настоящему. Вот у меня была встреча. Я не успел тебе рассказать, не смог.

— Погоди, — сказал папа. — Ты слишком быстро говоришь. И слишком много. Н-да… — Он долго молчал, как бы подыскивая слова. — Я верю только в обоюдные чувства. Если говорить честно, мы давно уже друг другу безразличны. Где причина, где следствие — неважно. Но куда бы я ни шел, я не вправе никого тащить за собой, это ты прав. — И тут опять, как в тот вечер, он взял себя в руки. Даже голос зазвучал совсем по-другому. — Чего бы ты хотел от меня? Только покороче, а двух словах. Ты же понимаешь, я сейчас не способен выслушивать длинные речи.

— Хорошо. Вот в двух словах. Я прошу, я умоляю тебя, чтобы ты бросил это!

— Это? Гм… Не могу ничего обещать. — Он долго смотрел в стену. — А кому это мешает? Кого это касается, кроме меня? Как видишь, я живу, работаю, поводов для принудительного лечения не подаю. Или подаю?

— Но ведь дело не в этом! У тебя… Как бы объяснить. Понимаешь, ты умер. У тебя клиническая смерть души. Ее пока еще можно оживить, воскресить. Есть средства. Антабус, в конце концов…

— Антабус? — И дальше от него уже исходила одна чистая злоба. — А зачем? Зачем, позволь тебя спросить?

— Зачем, да? — От этого «зачем» во мне все прямо перевернулось.

— Да, зачем?

— А хочешь, я тебе покажу зачем? Хочешь?!

— То есть?

— Вот ты сказал, что мой характер достаточно известен. Но это неправда. Ты его не знаешь. Ты его еще не знаешь совсем. Завтра! Да, да, не далее, как завтра! Ты у мня попоешь! Ты у меня попляшешь!

— Я?

— Да, ты!

— Но я тебя просто выгоню.

— А вот фиг! Фиг тебе! Я здесь прописан. И я твой сын. Понятно?

Я взял со стола бутылку и выбросил в окно.

— Дурак — она пустая.

— Ничего. Полные пойдут туда же!

Очень хотелось побыть одному. Но у Лены, видно, не было работы, и она все утро крутилась у моего станка.

— Что тебе надо от него, слушай? Видишь, человек работает! — Шамиль не подошел, а прямо-таки подлетел к ней. Лицо в масляных пятнах, в одной руке тряпка, в другой гаечный ключ.

— Не трогай меня! — сказала Лена. — Я хочу с ним поговорить.

— О чем тебе говорить? И так все знают, что у тебя нет совести. Такая молодая, слушай, и такая бесстыжая! Последний раз говорю — ты уйдешь?!

— Нет!

— Уу! А-аа! — Шамиль швырнул на пол тряпку и окатил меня за плечо. — Поговори, поговори с ней! Нет, ты поговори! Ха-ха-ха! — Он угрожающе засмеялся. — А вечером я тебе все расскажу, и ты поймешь. Ты увидишь, ты умный.

Мы пошли с Леной в курилку, и она сразу же стала открывать мне глаза. Оказывается, Шамиль человек страшный. Мы его совсем не знаем. На людях одно, а дома совсем другое.

— Вот! — Она закатала рукав своего платья, показала синяк и заревела. Вот как он хватает ее за руку. Ни на танцы с девчонками пойти, ни в компанию. Сам не хочет и ее привязал. Сроду она не видела такой ревности — ни в кино, ни даже в театре. Разве это виданное дело, чтобы вот так, ни за здорово живешь, взять да и спрятать ее лучшее платье под замок? Есть у нее одно такое. Правда, сильное мини.

— Не модно же, — сказал я. — Чего тебе сохнуть на эту тему?

— Ну и пусть не модно. А ты видел, какие у меня ноги? Лицо так себе, а фигура классная, особенно нижняя половина. Это все говорят… Ни с парнем каким остановиться, ни с мужиком даже! Он и зарезать может. Вот так ночью возьмет…

Короче, Лена не хотела быть восточной женщиной. Паранджи еще только не хватало! И это сейчас так, когда они даже не расписаны. А дальше что? Вот ты подумал, что будет дальше?

— Слушай, а ты его отрави, — сказал я. — Лучше всего мышьяком. Подсыпь ему вечерком в харчо. Ты ему харчо варишь?

— Да ну! — Она махнула рукой. — Я с тобой как с человеком…

Я пошел к своему станку, и она пошла за мной:

— Я ведь о чем говорю…

— И я о том же. Будешь вдовой. Прекрасно. Гуляй — не хочу! — Лена заплакала. — Странная ты девка, — сказал я. — Тебе разве можно волю давать? Ну подумай своей головой. Ты ж ему в два счета рога наставишь.

— Так уж в два… И все равно не пойду я за него.

— Правильно, не ходи.

— Да?

— Да!

— Легко тебе говорить. А за кого? За киряльщика какого-нибудь? Вон Тонька — моложе меня. А что с ней стало за один только год? Старуха. А Шамиль в этом смысле хороший. И любит меня…

— А что, разве это важно?

— Да ну тебя совсем!

— Вот и договорились. А что касается твоей нижней красоты, так это ты только ему показывай. Ты ж теперь уже не девица на выданье, а женщина. Понимаешь — будущая мать. Ладно, иди. Надоела.

— Вообще-то я, конечно, понимаю. — Лена закручинилась. — Но ты все-таки поговори с ним. А?

— Поговорю.

Шамиль поймал меня после смены. Уже за проходной.

— Я на ней не женюсь, слушай!

— Правильно.

— Я на ней никогда не женюсь!

— Правильно. Никогда.