Леонид Завальнюк – Родька (страница 96)
И папа стал читать стихи, которые мне были незнакомы и в то же время почему-то знакомы, от первого до последнего слова.
А сюжет был такой. Слуга не знал, как надо заваривать чай. Поэтому он высыпал его в горшок и стал варить, как суп. С зеленью, с маслом.
— Вот так, — сказал папа. — «Не вгодил». Я думал, ты вспомнишь Нюру. Колоритнейшее существо. И все видела! Странно устроен человеческий мозг. Столько лет прошло — и вот только сейчас я начинаю понимать некоторые ее намеки.
— Ты про что? Какие намеки?
— Да так, чепуха. Извини, отвлекся… Во! Красота! — Он поднял с пола свой болотный сапог. — Это я здесь нашел. На чердаке. А что ты так на меня смотришь?
— Да никак не смотрю! Просто мне спать охота. Может, будем ложиться?
Папа долго молча смотрел на телевизор.
— Н-да! Нехорошо. Очень нехорошо, — вдруг проговорил он. — Не нравишься ты мне. Можешь любить, можешь не любить, но раз уж я сказал, что от Кости есть письмо…
— Это ты не мне сказал.
— А кому?
— Не знаю, кому. Когда вошел, ты ведь не знал, что я в доме.
— Да, верно. Хорошо, что напомнил. Надо будет отвезти ей это пианино. А может, хочешь оставить его себе? Ну ладно, будем спать. Поздно уже. Да, слишком поздно. Будь здоров. А письмо прочти: оно и тебя касается. Оно там — у тебя на столе. — И он опять налил себе рюмку.
Письмо от Кости меня поразило.
«Я вас очень люблю!» — начинал он прямо с этого и еще строк десять или двенадцать никак не мог остановиться.
Дальше шло описание Благовещенска. Оказывается, город сейчас совершенно не такой, каким мы его помним. Во-первых, гостиница «Юбилейная» и площадь около нее. Он, когда увидел, прямо ахнул. Дальше, дом за домом, Костя описывал улицу Ленина. Это перестроили так, а это улучшили так-то… Площадь Дружбы, речной вокзал…
Я читал с интересом. И даже с большим. Но одна мысль все время не покидала меня: а где же главное? Ведь не мог Костя написать просто так. Что-то он должен попросить у нас, потребовать. Поручения? Но и поручений никаких не было.
Почти на полстраницы шло описание какого-то инженера из Харькова, который работает теперь на папином месте. Встретились случайно. Был разговор. Он много хорошего слышал о папе и очень хотел бы встретиться. Спрашивал, не приедем ли мы… «А почему бы вам и не приехать? — писал Костя. — Сели на самолет, двенадцать часов — и уже на месте». Он бы заранее заказал полулюкс в «Юбилейной». Можно с видом на площадь, а можно и на Амур…
Я перечитал письмо. Вот тебе и Костя! Похоже, он действительно воспылал к нам чувствами, и единственное, что ему нужно, — это чтобы мы приехали. А зачем? Если бы он еще оставался там навсегда, тогда понятно. В свое время он очень тащил папу в Москву. Это можно понять: все-таки живой родственник в пределах досягаемости.
Папа уже спал. Я выключил слепо мерцающий телевизор — все программы давно кончились. Может, все-таки разбудить его? Мы с ним почти никогда не говорили о Благовещенске. Разве что мелькнут виды города по телевизору или в газете прочитаем. В общем-то я понимал его. Вспоминать, сожалеть — зачем?..
Папа заворочался на кровати. Видно, жарко ему: откинул одеяло.
— На мотыля! — вдруг проговорил он во сне.
Рыбачит старик… Интересно, что там у него клюет, в стране Морфея?
Было душно. Я открыл до конца обе фрамуги, накрыл папу одеялом. Эге-ге-ге! Совсем большая новость. На нем было егерское белье — красивое, серовато-белое. Когда это он купил? А может, это она ему купила?
Как бы в ответ на мои мысли папа опять что-то проговорил во сне и по-детски пошлепал губами.
— Спокойной ночи… — сказал я шепотом. — А я все-таки до тебя доберусь. Ты у меня еще попляшешь! Ох, ты у меня попляшешь!
И потушил свет.
Моему приходу все обрадовались. Во всяком случае, мне так показалось. А сильно посвежевший, чисто выбритый дядя Сережа даже обнял меня.
— Так! — сказал он. — Ты, значит, так — завтра прямо выходи на работу. Мы тут с Федором Степановичем собеседовали. Отпуск, конечно, дело святое, но труд есть труд. Иван у нас плох стал, лечится. Ну, я пошел вместо него. А что делать?
— Ты? Поздравляю! То-то, я смотрю, важный ты какой-то. Ну и как, справляешься?
— Эка невидаль. Я вот во время воины…
Работы было много. И работа хорошая. В ЦИТО придумали какие-то новые клинья. Стальные такие штуковины, которые при лечении переломов они забивают в кость. Видел я детали всякой конфигурации. Но тут уж было такое!
— Ну, как дела, слушай?
— Спасибо, плохо.
— А что, если мы с тобой?..
То и дело Шамиль бросал свой станок и подходил ко мне. Иногда его советы были не лишены. Но я все равно раздражался:
— Пошел вон. Уволю! Кто из нас профессор — я или ты?
В первый день несколько клиньев я все-таки запорол. А потом пошло.
— Во, видал! Это ж прямо игрушка! — На радостях дядя Сережа сам вместо меня опиливал заусеницы. Видно, давно этот заказ подпирал их. — Да такой клин не то что в кость, куда хочешь загони — и все будет приятно!
Федор Степанович тоже был доволен:
— Хорошо, хорошо. Молодец! Только ты уж давай поднажми. Торопят. — И шел дальше.
Мрачный какой-то. И не узнать. То ли дела человека заели, то ли жизнь. Один только раз между нами мелькнуло что-то прежнее.
— А ты что ж, — проговорил он с вымученной улыбкой, — так-таки никакого подарка и не привез мне оттуда?
— Как же, дубленый зипун. Белый, вышитый. И как раз вашего размера. А как внучка, не пошла еще учиться?
Повисло долгое молчание.
— Замуж вышла, — вдруг сказал он, — в Ригу уехала… Ну ладно, работай.
Вот оно что: внучка! Интересно, за кого она вышла? Все за кого-то выходят. Вот так и Иванка. Приедет туда к себе, в Калугу-Воронеж…
— Эй, эй, милочек, ты что — заснул? Давай, давай!
Артист то и дело теребил меня. Может, вместо Маэстро он и не потянет, но помощник мастера из него выйдет лихой.
Заказчик — красивый мужик лет сорока — тоже, как мог, старался выжать из меня максимум:
— Вот я смотрю на вас и просто любуюсь! — Седой, высокий, он курил трубку. — А что это вы? Другую фрезу? Какой диаметр? Не отвлекайтесь, сейчас я принесу.
И бежал в кладовую, тащил. Ишь, как мечет икру! Наверное, это он сам изобрел. Авторский надзор. А впрочем, какая мне разница, кто он такой? Бегут, бегут минуты… Вот уже дядя Исидор потихоньку начинает прихорашивать свой станок. Один шпиндель умолк, другой. До чего же не хочется идти домой…
Дома, за редким исключением, повторялось одно и то же: заглушенный телевизор, книга, бутылка…
По большей части сидели молча. Я скажу что-нибудь, папа не обратит внимания. Или ответит невпопад. И — хлоп рюмку.