Леонид Завальнюк – Родька (страница 91)

— Вся жизнь! — сказала Катя. — Вся жизнь! — И засмеялась.

В такси они со Стасом сидели на заднем сиденье, и оттуда мне в спину веяло чем-то хорошим, прекрасным, чем-то давным-давно забытым.

— Как ты думаешь, с ним в самом деле что-то случится? — услышал я голос Кати.

— Не беспокойся, — отозвался Стас, — с ним никогда ничего плохого не случается. Он же везун, в отличие от некоторых.

— До свидания! Желаю вам!

— До свидания! Главное, чтоб ты…

Шум, гам, толчея. Стас прорвался куда-то, куда его не пускали. Надо, надо! А как же? Разве я сам сумею заполнить декларацию? И инструкции. Масса всяческих инструкций. Если пришел счет за телефон, деньги там-то, оплатить. Вот это в чемодане вещи мои, а вот это, в пакете, — его. А вот это — книги. Кучу русских книг мы накупили в Софии, и Стас отправлял их со мной.

— От Стеши будут письма, возьми их из ящика и положи мне на тумбочку. Если хочешь, можешь прочесть.

— Ага!

— Ты слушаешь меня?

Я смотрю на Катю. Вон она за окном. Катя махала нам рукой. Мы помахали ей тоже.

Какая-то девица подошла к нам. Постояла. А потом подошла еще раз и попросила ручку.

— Нету, нету! — сказал Стас. Чем-то она ему не понравилась. — Ну так вот, если придет Васька, ну вот этот, который с кислородом… Ты слышишь? Заика такой…

Но я не слышал. «Скорей бы! — думал я. — Прямо с аэродрома возьму такси…»

И вот я уже в самолете, и самолет набирает высоту.

«Мы, друзья, перелетные птицы, только путь нам одним нехорош!..» — Это была любимая песня капитана Волобуева. Почему-то он вдруг вспомнился мне. — «На земле не успеешь жениться, а на небе жены не найдешь». — Тоже был заботливый. Прямо как Стас. Вот так же он меня провожал когда-то. И так же давал инструкции. «В Москве, — говорил он, — в Москве вы первым делом…» Я его тоже не слушал. А зачем? Мне б только доехать, дорваться до Москвы, думал я. А там… Там папа. Там все будет тип-топ. Господи, скорей бы! Скорей!

Рядом со мной в кресле никого не было. Может, поспать? Кто много спал, тот много видел. И время незаметней пролетит.

Смешно: время летит, и самолет летит. Оба летят. А какими курсами? Попутными или навстречу друг другу?

По проходу шла та самая девица, которая просила ручку. Смешная какая…

— Ой, простите!

Самолет качнуло в воздушной яме, и она, чтобы не упасть, схватилась за спинку моего кресла. Перед моим лицом на мгновение возникла ее рука. Небольшая, чуть смуглая, маникюр на ногтях облупился. И какая-то она…

Я посмотрел на ее лицо. Да это же Лигия! Меня прямо как кипятком ошпарили. Лигия! То есть, нет, конечно. Откуда? Да и не похожа она совершенно на Лигию. Моя первая любовь была смешней. Еще смешней! Вот разве что руки. Нет, и руки у Лигии были другие — всегда чуть напряженные, как куриная лапка. Когтистенькие такие: цап, цап! А у этой… Ей надо быть нянькой или медсестрой, подумал я. Наверное, ребенок, которого она касается, чувствует… тепло мира.

Где-то я вычитал, что если ребенка лишить ласковых прикосновений, он обязательно вырастает калекой. Вот мы кормим детей, пичкаем их. Да и друг друга, А насчет прикосновений у нас не густо.

Господи, что это со мной? Я с трудом дождался, когда это чучело гороховое опять пойдет мимо меня.

Все в ней было смешно. Все без исключения. И походка, и слишком короткое полупрозрачное платье явно с чужого плеча.

— Лигия! — громко позвал я, не глядя на нее.

— А? — Она вдруг остановилась. — Это вы мне?

— Н-нет. То есть, да. Здравствуйте. А… А вы кто?

— Я никто, — сказала она. — Я просто так.

— Какое совпадение. Я тоже просто так. Садитесь тут. Здесь сидеть будем.

Я как бы со стороны слышал это свое бормотание и готов был… Да самое простое. Я готов был сейчас же, немедленно схватить ее за руку.

— Так я же там сижу! — Она показала пальцем куда-то вперед.

— Это вы раньше там сидели. А теперь будете сидеть здесь. Тут лучше… видно.

— Ага, лучше… — Она села и засмеялась. — А я… Я вас сразу приметила. Вы там с братом стояли. Или это друг? Я еще ручку спросила. Но мне и не нужно было, у меня у самой — вон. Другим еще могу дать. — Она разжала кулак и показала мне два стержня от шариковой авторучки. Оба наполовину исписанные. Все было, как во сне. Как в диком каком-то сне. Зачем она таскает их с собой? — У вас были такие веселые лица, — журчал ее голос. — Хоть кто-то веселый, подумала я. Хотелось послушать, что вы говорите. А он вас очень любит, да?

— Я буду называть вас Лигия, ладно? — сказал я, и во всем теле у меня послышался какой-то странный звон.

— Ага! А то меня еще смешнее зовут, — доносился ее голос, — меня Иванка зовут. Это мамин муж захотел. Был у нее раньше. Ну, не настоящий, а такой… Я вот сейчас ездила к нему в Софию. Они просто так. Молодые, зеленые! Ни о чем даже не думали, а я вдруг взяла да и родилась. Смешно, верно ведь? — И она опять засмеялась.

— Угу!

Рука ее была так близко. Взять или не взять? Она будет не против. Она будет даже довольна. Проще, проще! Ну же, ну, говорил я себе, Они молодые-зеленые. А мы что — созрели, с дерева падаем? Вот именно, просто так. Роман. У меня будет с этой красавицей роман. А ведь она определенно красавица. Только никакого туману! Не надо, чтобы она заблуждалась на мои счет. Еще подумает, что я с серьезными намерениями. Друг мой, скажу я. Да, да, к черту Лигию, к черту Иванку. Дорогая моя, скажу я, жизнь коротка, мимолетна, а жить хочется. Может быть, мы никогда уже не встретимся. Вот вы, вот я, а вот у меня ключ от пустой квартиры. Предлагаю прямо сейчас же из Шереметьево…

И тут у меня вдруг что-то заворочалось внутри. Забилось. Засучило ногами. Господи, господи… Я вдруг в упор посмотрел на нее и чуть не заревел.

— Вот вы, вот я, — сказалось как-то само собой. — Может, мы никогда уже не встретимся. Я… Я люблю вас. Я очень, очень люблю вас. Иванка! Я искал вас всю жизнь. Всю свою жизнь!

— Ага! — И снова послышался ее смех. — Я тоже, я тоже!

Не знаю, как это произошло, но наши руки оказались одна в другой. И мира не стало. Ничего не стало. Навсегда. Навечно.

«Дети, дети, — неслось у меня в голове. — Внуки, правнуки! Вот уж кого папа будет любить. Они такие маленькие, такие беззащитные! Не доживет? Это кто же не доживет, папа? А вот фиг вам! А вот это видали! Уж кто-кто, а он доживет точно. И все доживут. Все! Понятно?!»

Я зачем-то вскочил и опять сел. Оказывается, все это время внутри меня шла какая-то странная работа: с одной стороны, я понимал, что все это — полная чепуха, а с другой — примерялся, как это я с ней проживу всю жизнь. Всю жизнь — от и до! Ни с кем, никогда, даже на одну четверть ничего не выходило, А с ней вышло. С ней все сложилось так, что лучше не бывает. И в театре я себя с ней представил, и зачем-то на старом благовещенском кладбище. И еще где-то. А вот она в цех ко мне зашла. Все смотрели на нас с белой завистью и были премного довольны. Про папу я уже не говорю. Он просто рыдал от счастья. А ведь он хотел. Хотел же, или нет? Про внука что-то… Дескать, вы пойдете учиться, а я…

— Иванка, ты сколько классов кончила?

— Семь. Восемь почти. — Она смутилась. — Но ты не думай, я сама себя кормлю. Не всякий музыкальное училище окончил, как я. Раньше в детсадике таких маленьких-маленьких учила. А потом дома у них там. — Она махнула куда-то в сторону Болгарии. — Вот без вещей еду, А я с ними поругалась. Даже не поругалась, а обиделась. Вот так дверь открыла и ушла от них, в чем есть. Они за мной по улице с чемоданом бежали. Жалко, конечно. Там знаешь сколько всего было!

— Плюнь! В свое время поедем, заберем, — сказал я.

— Ага! — сказала она. — Но у меня деньги есть. Я в Москве кой-чего немного куплю. А то ведь соседи засмеют. И мама плакать будет. Она как узнает что про меня или увидит, что я опять опростоволосилась, так плачет. — Иванка захлюпала носом. — Я ее люблю. Она хорошая…

— Хорошая, хорошая! — Своим носовым платком осторожно я промокнул ей лицо. — Но ты лучше. Ты… Ты даже не знаешь, какая ты! И все у нас будет прекрасно. Не хорошо, а именно прекрасно. Ты понимаешь? Понятно я говорю?

— Ага! Но это у тебя прекрасно. Ты уже приехал. А мне, если оставаться по магазинам, еще ночевку где-то надо найти. — И опять ее что-то рассмешило. — Хорошо, что я закаленная, верно ведь? — сказала она, отсмеявшись. — Я и в подъезде где-нибудь могу. И на вокзале. На вокзале иной раз так интересно по ночам.

— На каком еще вокзале?

— Ну, на вокзале.

— Дура! — взревел я. — Дура ненормальная! Ты что, до сих пор ничего не поняла? Вот ключ. Ключ от квартиры. Он твой. Твои и мой. Ясно теперь или нет? Завтра же, прямо с утра, даем твоей маме телеграмму и сразу…

— В ГУМ! Лучше всего в ГУМ!

— В загс! Да проснись! Проснись ты наконец. Завтра прямо с утра мы идем в загс и пишем заявление. Ручки у нас уже есть. Ну-ка, где они — эти твои стержни? Слушай, а может ты?.. — У меня прямо все похолодело. — А может, ты не согласна? Я разбежался, как дурак. Ни о чем даже не спросил по-человечески…

— Да что ты! Что ты! Ты такой хороший, — сказала она.

И опять наши руки нашли друг друга…

Я вдруг понял, что это толкается у меня внутри. Это было сердце. Огромное, нахальное, переполненное, оно прямо раскачивало меня. «Сердце, тебе не хочется покоя? Что это с тобой? Ну, понравилась мне женщина. Ну и что?» — «Дурья башка! — сказало сердце. — Разве это женщина? Это твоя вторая половина. Неужели не ясно? Вот, вот же ее рука, ощути, прочувствуй!»