Леонид Завальнюк – Родька (страница 87)
Рассказывал я долго. Она слушала внимательно. Перебивала, только когда что-нибудь было уж абсолютно непонятно. Так, например, пришлось рассказать ей про Сашу.
— Значит, она была невестой Кости, вашего брата? Правильно я понимаю?
— Да.
— И вы считаете, что между ней и вашим отцом была возможность большой, настоящей любви?
— Да, я уверен.
— Но почему? Как можно быть уверенным в таких вещах?
— Очень просто. В их присутствии у меня всегда возникало чувство, что я не зря живу на свете. И все люди живут не зря. Я был просто счастлив. Ничего особенного, вот они стоят рядом, разговаривают. Или мы втроем разговариваем…
— Да, — сказала Катя. — Может быть, это и показатель. Я сама иногда чувствую, когда люди любят друг друга. Поле? Да, пожалуй, от них исходит какое-то поле. Но уж очень это субъективно. Вы не находите?
— А что может быть объективного в этом вопросе? Вы же сами говорите, что нет прибора.
Раза два подходил Стас. Катя его отсылала. Удивительно, как он ее слушается. Кто бы мог подумать?
…Моя первая встреча с папой там, на перроне. Наш поход к Вере Петровне. Пьет? Да, пьет. Нет, раньше этого с ним никогда не бывало. Я рассказал ей все, все абсолютно. И про то, что папа не просто пьет, а с каждым днем, как мне кажется, все больше. И про наш разговор с Костей, который так перевернул меня. Ну что вы! Костя врать не умеет…
Мне хотелось закончить свой рассказ чем-нибудь понейтральнее. Уж очень я нагнал на нее тоску. За стеклами слабых очков я видел ее глаза, она действительно переживала. Даже как-то излишне переживала. А вот интересно: наигрывает или нет? Схохмить бы что-нибудь, проверить. Вот сейчас я скажу ей…
Но хохмить не захотелось. Жалко было портить. Сам не знаю, что, но жалко. И я закончил свою длинную, путаную историю так, как она и закончилась на самом деле. Мои последний визит к папе. «Ты уезжаешь в Болгарию? Прекрасно, прекрасно. Болгария — дивная страна. А Костя улетел в Благовещенск. Ну как зачем? Ему предложили прекрасную работу. Нет, нет, ты задал мне слишком много вопросов, на которые я не хотел бы отвечать ни сейчас, ни потом…» Всю жизнь мне теперь, наверное, будет сниться: я и он — вот он тянется за папиросами и падает, валится вместе со стулом. Ощущение? Ощущение было странное, но абсолютно отчетливое: самый близкий, да, самый близкий — и самый чужой человек на свете. А потом он меня просто выгнал. «Пошел вон!» — сказал он. Буквально так и сказал: «Пошел вон!»
Катя сняла очки, протерла их. Я глянул на ее лицо. Молодец. Хороший человек. Тоски как не бывало. Слушала — сочувствовала. А теперь просто сидит, думает. Лоб у нее смешно морщился, рукой она ухватилась за подбородок.
— Наверное, я в чем-то неправ, — сказал я, — что-то не так. Что-то неверно. Как вы считаете?
— Не знаю. Все неверно. — Она опять протерла очки. — Вот вы рассказывали, а я все прикидывала на себя. Удивительное чувство. И неприятное. Но знаете, я вам очень благодарна. И вы правы: я в самом деле никого не люблю. И Стаса не люблю. Пока вы рассказывали, я это поняла… Скажите, только честно, он работает водителем автобуса?
— Нет, — сказал я. — Водителем автобуса он не работает. У вас еще есть вопросы? Нет? Тогда у меня есть вопрос. А что ж — раньше вы совсем не понимали, что не любите его?
— Как вам сказать… Если бы задумалась, поняла бы, конечно. Все-таки — четыре года.
— Тогда зачем все это? Зачем вы поехали?
— А вы зачем поехали?! У вас отец — такой человек… Нет, вы все-таки тюря, тряпка вы! Да я бы, я… Ведь он гибнет, неужели вы этого не понимаете? Ну, другие мрут, черт с ними. Но тут… Вот вы говорили о Саше. Конечно. Я бы на ее месте тоже, очевидно…
И снова она занялась протиранием очков. Плеча у нее чуть вздрагивали. Господи, да она ж просто плачет!
— Что вы, что вы… — Я попытался обнять ее.
Она отбросила мою руку:
— Не лезьте ко мне!
— Это вам так жалко меня?
— Да плевать мне на вас! Мне себя жалко.
И тут радио заговорило на английском языке. А потом на русском. Самолет шел на посадку.
София! Болгария!
Да, София! Небо бело-синее, высокое. Погода легкая, красивая.
— Какая диафрагма? — спрашивал я у Стаса.
— Та же. Освещение не меняется.
Сначала мы только и делали, что щелкали фотоаппаратами. А иногда мы со Стасом снимались на фоне какой-нибудь достопримечательности, и Катя щелкала нас. Сперва одним «Киевом», потом другим, на цветную пленку.
— Закусим?
— Закусим.
— А выпьем?
— Не возбраняется!
У Стаса в Софии оказались знакомые. Вернее, знакомые его знакомых. Но мы рвались в Созополь В этом городе у нашего автоклиента отличный дом прямо на берегу моря. И пустует. Каждому по полторы комнаты. На питание он нас уже пристроил — не то в санаторий, не то в дом отдыха.
Море, песок… Это будет первое море в моей жизни.
«Хорошо, что мы втроем! — думал я. — А дома? Там все будет в порядке, все образуется! Хорошо, что мы все такие розовато-зефирные, такие беззаботные. Главное, чтобы кто-нибудь не дал течь. Ага, Катя заскучала. Надо с ней поговорить. Все-таки самое слабое звено — она. Если удастся ее зарегулировать…»
Но все оказалось сложнее: течь дал Стас. Уже на второй день.
— Что вы сучите эту нитку? — вдруг накидывался он на нас с Катей. — В Москве, что ли, наговориться нельзя?.. — Но брал себя в руки: — Смотрите лучше, какая красота!
— Да-а! — отзывалась Катя. — Дивная улица. Просто редкостная. Но где-то я ее уже видела. Может, во сне? Хорошо бы опять поесть, а? — И ко мне: — Так на чем мы остановились, на подсознании?..
Как путешественники мы с ней оказались — два сапога пара. Не могу сказать, что я смотрел на окружающее без интереса. Но оно существовало где-то в одном измерении, а я в другом. Как в кино. Кроме того, мне тоже все время чудилось, что где-то я уже видел этот игрушечный переулок. И эту площадь, выложенную керамической плиткой. И этот черный памятник царю-освободителю…
Н-да, думал я, что ж это я за человек такой? Жора хотел в Индию или в Японию, Дели, Токио… Черт возьми, неужели и там я бы вот так же входил в какое-нибудь роскошное заведение и говорил внутри себя: «Ну, мясо и мясо. Ну, столы и столы! А чего ты приехал сюда? Откуда я знаю? Приехал. Алло, официант, дайте пожалуйста, жалобную книгу. Самую жалобную!» У них тут и нет этих книг, наверное. На что жаловаться? Все замечательно…
Помню, в тот вечер в ресторане мы ели все одинаковое, что официант посоветовал, а пили разное. Стас — что-то такое, чего не было в меню, но потом оно нашлось.
— Для вас, — сказал официант, — для братушек у нас все есть. Даже то, чего нету. С Украины? Мой дедушка тоже с Украины.
— Нет, мы из Москвы, — сказал Стас. — А наш друг из Благовещенска. Это на самой границе с Китаем.
— А-а!..
Катя долго думала, чем бы ей взбодриться, и наконец заказала джин с тоником. А я пил ментовку.
Жалко, что я не умею писать стихи. В честь ментовки я бы обязательно сложил песню. Изумрудно-зеленая, мягкая, чуть сладковатая. Сколько раз я ее пил, столько раз мне и становилось весело. Вот это напиток!
— Ты бы все-таки поосторожней, — посоветовал Стас.
— Ничего, все в норме.
Дело в том, что с выпивкой у меня сложные отношения. Водка, коньяк, сладкое, кислое… Все дрянь, от всего я падал в тоску. В животе что-то киснет и булькает, на лбу липкий пот. Сколько вечерушек, сколько дней рождения — и все без радости. Я вспоминал Жору под градусом и завидовал. Что-то давала ему даже одна-единственная рюмка. Он становился таким заводным легким…
И вот я тоже стал легким. Первый раз в жизни. Да, в этом что-то есть. Катя, Стас!.. Какие они милые, какие симпатичные! А этот официант с маленькой бородавкой посредине смуглого лба. Да он же меня любит! Только тс-с-с, тихо. Я об этом знаю, и он знает. И довольно. А вон те! А вот эти преклонные интуристы за соседним столом? «Гуд дей, гуд найт! — говорил я им мысленно. — Вам тут нравится? Мне тоже очень, очень нравится. Мир — дружба! Приезжайте к нам в Москву, на тройках покатаемся!»
Стас что-то говорил, Катя что-то говорила. Но больше всех — я. О чем говорил, не помню, но по-моему, это было замечательно. А разве не замечательно, что я в конце концов пригласил к нам за стол этих пожилых иностранцев? Катя прекрасно беседовала с ними по-английски, переводила нам. Правда, потом они ушли как-то слишком судорожно. Но это уж их дело.
Да, нельзя мне пить. Особенно на людях: свинею.
На другой день я один бродил по городу и все думал. Ведь что получилось в тот вечер? Я вдруг перестал понимать, как кто ко мне относится. Первый раз в жизни перестал. И как люди относятся друг к другу. И вообще, что происходит на свете. Я люблю всех — значит, все любят меня и каждый каждого. Р-раз — мир — дружба! Все люди — братья! Хотелось организовать такой большой-большой хоровод. По-моему, я даже пытался…
Да, легкость, конечно, прекрасно. И большой хоровод — прекрасно. Но ведь это был не я. А кто? А черт его знает! Может, как раз тот, кого я не люблю больше всего на свете. Бывают такие веселые, взбудораженные кабанчики. Ты ему одно, а он тебе другое. И прет, и прет, как танк! «Заткнись!» — так и хочется сказать ему.
И тут как будто кто-то окликнул меня. Мне даже почудился знакомый голос. Папин? Костин?..
Я обернулся.
В Болгарии редко встретишь пьяного. Но этот был явно под газом. Сухой такой, седоватый, на дядю Сережу-Артиста похож. Чего-то он хотел от меня. Может, дружбы. А может, просто сочувствия. Понять его было трудно. Из десяти болгарских слов до меня доходило, дай бог, одно.