Леонид Завальнюк – Родька (страница 7)

— Ох, Родька, — обрадовалась Лигия. — Одолжи мне сорок рублей. Будь другом. Я отдам, честное слово. Мне на туфли, понимаешь? Я хотела у соседей, никто не дает. У мамы на той неделе день рождения. Она такая несчастная. Вот те туфли, которые мы смотрели.

— Ладно, будут тебе туфли.

— На той неделе в воскресенье, да? Ведь в понедельник уже день рождения. Я должна еще купить…

— Я же сказал будут, значит, будут!

Кажется, на меня надвигается очередной спотык. Это слово мы как-то вычитали у польского писателя Лема, и с тех пор папа все мои завихрения называет спотыками.

— Ты гад, Костя, — сказал я брату. — Тебе нет места в будущем обществе, потому что ты стяжатель и провокатор. Одним словом, кулацкая морда. Встань посмотри в зеркало. На тебя же смотреть противно.

— Потише на повороте, — говорит Костя, — а то…

— А то что?

— Получишь по шее, вот что!

— А перо в бок ты не хочешь? Вот сейчас пойду к папе на завод, заточу отвертку — и все. Я знаешь какой блатной. Ты меня бойся, а то хуже будет.

И хотя все это я говорю как бы шутя, Костя понимает, что дело серьезно.

— Я денег не дам, — говорит он. — Заруби это себе на носу.

— Дело же не в деньгах, — говорю я, — а в благородстве. Ты должен был отказать сразу. И нечего влезать человеку в душу. А то выпытывает, вынюхивает!

— Подумаешь, секрет какой!

— Да, секрет.

Костя копит деньги на мотороллер. С каждой получки папа дает ему пятерку или десятку. Сейчас у Кости уже сто пятьдесят рублей. Это и есть те самые деньги, которыми я похвастался перед Лигией.

Честно говоря, я и не думал, что Костя даст так сразу. Но мне казалось, что, если я объясню ему свое положение, он меня поймет.

И вот вчера вечером я отнес ему котлеты прямо в комнату, и мы стали говорить.

— Я обещал. Понимаешь, обещал.

— Ладно, ладно. Знаем твое благородство. Подумаешь, рыцарь нашелся.

— Но этому человеку действительно очень нужны деньги. И он на меня рассчитывает.

— Как ты мог вообще говорить о такой сумме? — возмутился Костя. — Сорок рублей — это же не двадцать копеек!

— Я тебе говорю, что пообещал по глупости.

— Каждый должен сам рассчитываться за свои глупости, — сказал Костя. — И потом, ты просишь у меня взаймы. Это же смешно. Откуда ты можешь взять такие деньги. Украсть, что ли?

— Значит, ты не хочешь меня выручить?

— Ну хорошо, — сказал Костя, — расскажи мне, в чем дело, а я подумаю. Что, не хочешь?

— Ну ладно, — сказал я. — Один человек…

— Кто?

— Неважно.

Я рассказал Косте все. Про Москву, про физика-химика, про бабушку с ведром. Про то, что мама работает одна, зарабатывает мало и что скоро у нее день рождения.

— Ты понимаешь, что такое для нее эти туфли?

— Понимаю, — сказал Костя, — очень трогательная история. А кто этот человек? Лигия!

— Ну, допустим, Лигия. А что?

— Ничего. Вот ей, — сказал Костя и показал мне фигу.

— Почему?

— Так. Я не желаю давать никаких объяснений.

Папа пришел с работы в хорошем настроении.

— Ну как дела, мюрид? Ты объявил священную войну только Косте или мне тоже?

— Надоело! — сказал я. — Надоело говорить и спорить.

— И смотреть в любимые глаза?

— Вот именно. На зеленом, красном, синем море бригантина поднимает колбасу.

— Паруса, — сказал папа. «Бригантина» — его любимая песня.

— Нет, колбасу, — заупрямился я. — Кстати, ты купил что-нибудь поесть? В доме нет ни крошки хлеба. Осадное положение. Пол не метен, посуда не мыта.

— Надо же предупреждать заранее. Хорошо еще, что Костя позвонил мне на работу. Я тут кое-что купил. Хочешь посмотреть?

— Не желаю, — сказал я. — Не нужны мне ваши подачки. Буду питаться мокрицами и акридами.

— Это что еще такое?

— Сушеные кузнечики. Любимая еда пустынников. Пора бы знать, культурный же человек.

— Слушай, Родя, — сказал папа. — А вот если я тебя выпорю, это будет правильно или не правильно?

— Ты меня не можешь выпороть — рука не поднимется.

— А если все-таки поднимется?

— Тогда я тебя прокляну и буду мстить.

— То есть?

— То есть, когда ты будешь старым и не сможешь работать, я нарочно буду кормить тебя маслом и крутыми яйцами, от которых у людей образуется склероз.

— У меня будет приличная пенсия, мне это не страшно. А чем ты меня можешь еще напугать?

— Найду. Например, я могу опуститься. Могу связаться с преступным элементом.

— Тебя поймают и посадят в тюрьму.

— А тебя, как несправившегося родителя, исключат из партии и понизят в должности.

— Фу, — поморщился папа, — Что за плоские шутки! В нашем доме это не принято.

— В нашем доме, в нашем доме! А я что, из другого дома? Я что, здесь чужой человек? Ладно, я уйду. Покупайте себе мотороллеры, покупайте себе паровозы. Мне ничего не надо. У вас своя дорога, у меня своя. Сытые, довольные — вы разве можете меня понять?

— Попытаемся.

— А что пытаться, — сказал я. — Ты мне сразу скажи, могу я рассчитывать или не могу?

— Э, нет, — сказал папа. — Никаких сепаратных переговоров. Вот придет Костя, тогда поговорим. А теперь, если хочешь, плей чез, одну партию.

— Рад бы, но не могу. Пойду готовиться к решающим боям. Пойду вынашивать классовую ненависть. Единственное, что я могу для тебя сделать, это съесть кусок колбасы.

— Я не дам тебе колбасы, — сказал папа. — Газават так газават. Иди ешь своих сушеных кузнечиков.

— В моем распоряжении буквально двадцать минут. — Костя, как всегда, торопился.