Леонид Завальнюк – Родька (страница 25)

— Не знаю, — сказал Костя, — но, по-моему, «Великолепная семерка» и то лучше. Хоть действие какое-то. А в этом «Свидетеле» что? Болтают, болтают!..

— Как в жизни, — сказала Саша, — ты вот сейчас что делаешь?

Костя обиделся.

— Если тебе не нравится, — могу не говорить.

— С чего ты взял, что мне не нравится? Больше всего я люблю болтать. Или слушать, как болтают другие. Ну что, заказчик, пора приступать к делу! Иди-ка я тебя обмерю.

Портновским сантиметром Саша измеряет мои габариты, что-то бубнит себе под нос, что-то пишет, и папа смотрит на нее с интересом.

— Видно птицу по полету, — говорит он. — Ни одному портному в Благовещенске я не решился бы доверить свой уникальный отрез. А вам бы доверил.

— У вас есть уникальный отрез?

— Ну зачем же? — говорит папа. — У меня пока нет отреза, но если бы был, то я бы вам его доверил без колебании. Кстати, вам не кажется, что у него ноги не совсем прямые? Может быть, не стоит их так четко обрисовывать?

— Абсолютно кривоногий, — говорит Костя.

— Ничего подобного, — говорит Саша. — У него великолепная мужская фигура. Просто вы ему завидуете. Ну ладно. Иди переодевайся.

Я иду переодеваться в папину комнату и первый раз в жизни, стоя перед зеркалом, разглядываю свою фигуру. Ничего. Фигура как фигура. Жить можно.

Что говорить, до какого-нибудь Зайца мне далеко. Он у нас богатырь. А я так… Середнячок. Комплекция полужидкого интеллигента. Ну и пускай.

— Эй! Где ты там? — крикнула Саша.

— Иду, иду!

Я пошел на кухню и вместе со всеми просидел там часов, наверное, до двух.

С одной стороны, меня немножко мучила совесть, что я не пошел к Клавдии Петровне, как обещал, а с другой — было почему-то даже приятно, я вроде бы мстил ей за тот день, когда пришел ее поздравить и она так плохо встретила меня.

Я заболел. У меня вирусный грипп. С высокой температурой. Я лежу в Костиной комнате, и Костя за мной ухаживает.

— Пей бульон!..

— Я не хочу.

— А я тебе говорю: пей, а то сейчас получишь.

— Ну ладно уж, сделаю тебе одолжение.

Я пью бульон, а Костя сидит рядом и читает книжку. Чтобы не заразиться, он носит марлевую повязку. Это очень смешно.

— Костя, — говорю я, — по-моему, ты похож на куклуксклановца.

— А ты похож на идиота. Кстати, ты перевел то, что тебе было задано?

— Конечно, нет. Ты же видишь, я болен. Рукой двинуть не могу.

— Через полчаса я уйду, — говорит Костя, — а вечером вернусь. Чтобы все было сделано. Понял? Имей в виду, я тебе не папа.

Вот уже пять дней мы с Костей занимаемся английским. Уговорить его было совсем непросто.

— Не хочу я возиться с этим оболтусом! Мне некогда!

— Не такой уж он оболтус, — сказал папа, — при желании он может усвоить все, что угодно.

— Это при желании.

— Я буду желать, — сказал я.

— Так я тебе и поверил. Вы же, очевидно, хотите, чтобы я занимался с ним по вашему методу?

— Можешь и по своему, — сказал папа, — никто тебя не ограничивает. Ты как, Родька, не боишься?

— А чего мне бояться. Мне ужас как хочется грызть науку.

— Нет, не пойдет, — сказал Костя. — Для того чтобы его чему-нибудь научить, нужно иметь всю полноту власти. Понимаешь? Всю! Вплоть до применения физической силы.

— Ну это уж слишком!

— Как хочешь!

Я видел, что папе не хочется больше уговаривать Костю, что он уже начинает нервничать, и решил пойти на жертву.

— Ладно. Пускай применяет физическую силу.

Физическую силу Костя, конечно, не применил, но ездил на мне верхом, как только ему хотелось.

Каждое утро он говорил мне по-английски: «Здравствуй, мальчик». И я ему должен был отвечать: «Здравствуйте, учитель». Задания были огромные. Каждый день я переводил по три полные страницы из какой-то идиотской скучной книжки без начала и конца. Но Косте этого было мало. Он требовал, чтобы перевод я писал в специальной тетрадке, все новые слова тоже в специальной тетрадке и каждый вечер являлся к нему с отчетом. Лежа в кровати, он проверял мою работу, делал замечания и обязательно читал нотации.

— Как ты пишешь! Как курица лапой. Тетрадь грязная, захватанная. Что из тебя выйдет? Ассенизатор? В крайнем случае, водовоз. Ты хочешь мне что-то возразить? Я тебя слушаю. Только покороче.

— Вот тебе покороче. Ты деспот, Костя, — говорю я, — мелкий тиран и враг человечества. Если бы я был сатирик и вообще поэт, я бы написал про тебя прыщавым языком плаката.

— Шершавым, — говорит Костя.

— Нет, прыщавым.

— А я тебе сказал: «шершавым».

— А я тебе сказал: «прыщавым».

— Ну хорошо, — говорит Костя, — пусть будет по-твоему. Но завтра ты переведешь не три, а пять страниц. Понял? А сейчас забирай свои манатки и пошел вон! Я хочу спать.

— Ну, как мы болеем?

Вид у папы озабоченный.

— Что ты пишешь? Что-нибудь секретное?

— Да нет. Перевожу.

— И как успехи?

— Дело движется, идет, дело движется вперед.

— Скоро встанут две плотины на реке?

— Вот именно.

Папа помолчал.

— Скажи, ты давно не видел Лигию?

— Давно. А что?

— Я столкнулся с ней у нашего подъезда. Стоит, продрогла вся. Я пригласил ее зайти, но она не захотела. Вот передала записку. Я, конечно, не читал, но по-моему, что-то нехорошо.

Он подал мне грязный, бесформенный клочок бумаги, на котором обгорелой спичкой было нацарапано:

«Хотела зайти, поговорить. Но если все люди сволочи, то ты тоже. Скоро меня не будет. Лигия».

Я отдал записку папе.

— Да! — сказал он. — «Скоро меня не будет» — это еще ни о чем не говорит. Может быть, она хочет уехать?