Леонид Завальнюк – Родька (страница 108)

— Ух ты! — сказал он. — Откуда? Ты был там, у нас?

— Пока был только в сарае. Галстуки твои нашел. Костины конспекты…

— Н-да… — сказал папа. — Какое лицо, а! Надо бы это увеличить. Это обязательно надо увеличить.

— Надо. — Я хотел сказать еще про дневник, про Лизу, но сказал совсем другое: — Да и вообще все, что было с нами, надо бы как-то увеличить…

Папа, мне показалось, не услышал этих слов.

— Мы сделаем три снимка. — Он спрятал фотографию в бумажник. — Вот такого формата. А может, чуть побольше.

— Один для Кости?

— Естественно.

— А ты уверен, что это ему будет приятно?

— Нет. Но попробовать надо. За тебя поручиться не могу, но я Костю последних лет совсем не знаю. Какая-то циста на нем. Тебе проще: ты людей и сквозь преграду воспринимаешь. Или тебе кажется, что воспринимаешь. А мне обязательно надо ее проколоть. Толстая она у него и окостеневшая. Раньше я и не пытался. А теперь вот хочу. Назрело. Ты прав, надо же как-то увеличить все то, что было с нами. Со всеми нами.

Где-то внизу громко просигналила машина. И еще раз.

— Это за мной, — папа подошел к окну, высунулся и помахал.

Я подошел тоже. У ярко освещенного входа в гостиницу стоял зеленый «рафик».

— Ну что же вы там?.. — донеслось снизу.

— Секунда! — крикнул папа. — Буквально одна секунда! — И он повернулся ко мне. — Ну, я пошел. Надо. Ты понимаешь, сейчас вот все и уточнится. Есть два места, где я мог бы работать. С одной стороны — они. — Он кивнул на открытое окно. — «Сельхозтехника». А с другой стороны, моя прежняя работа. «Кудрявый» готов мне уступить.

«Сельхозтехника» опять просигналила.

— И еще одно. Во всех случаях я задержусь. А тебе завтра придется улететь. Я уже заказал билет. В Москве, сделай одолжение, побегай как следует. Вон там список поручений… Ты правда не в претензии, что я иду без тебя?

Очень он был смешной в этот момент. И симпатичный. Ему действительно неловко было оставлять меня. Но уж до того ему хотелось вырваться поскорей, что я рассмеялся.

— Ну, вот так-то лучше! — сказал папа. — Теперь я ухожу с легкой душой.

И его как ветром сдуло.

Список поручений оказался — будь здоров! И хотя прямо об этом не говорилось, одно я выяснил сразу: он хочет сделать так, чтобы ему не нужно было возвращаться в Москву вообще… Вот и приехали, подумал я. Какая-то новая, совсем другая жизнь начинается. Ну и отколол номер старик!

Вечерние голоса, смех… Гуляет народ. Из ресторана внизу доносилась музыка. Где-то прогудела «неотложка».

Запил бы он там в Москве, вот что, вдруг подумал я. Обязательно закирял бы опять. И как это ему пришло в голову остаться в Благовещенске?

Да, Москва! Столица. Факт! Там со временем он бы обязательно вернулся к своему «а зачем?». Ну, люблю я его. Даже очень. Но этого ведь мало. Надо еще двигаться, ехать на чем-то. А на чем? Свой сюжет у него там был почти нулевой. А к чужим он подверстываться не умеет. Да и у кого он такой сильный, чтобы поволок двоих? У меня? У Кости?..

В одних трусах, босиком я ходил туда-сюда по номеру и чувствовал себя счастливым родителем, который наконец-то пристроил свое единственное чадо. Своего гадкого утенка.

Пять шагов от окна к двери, пять от двери к окну… Час уже. Черт возьми, сколько ж он там будет сидеть? Лечь, что ли? Не усну. Да и к чему это. Последняя ночь, последние часы, можно сказать…

Я надел брюки, рубашку и от нечего делать стал собирать чемодан. Дневник. Хорошо! Сюда его. Нет, вот сюда, на самое дно. Прощай, Лиза. Прощай, Бичер-Стоу. И видел-то я тебя только со спины, можно сказать, пока ты от меня бежала. А ведь буду помнить. Как и того старика в Софии, буду помнить всегда…

Мысли, мысли!

Чемодан собран. Что же я забываю обычно? Тапочки? Так, тапочки есть. Что еще?

Я вошел в ванную и остановился перед зеркалом.

— Привет! — сказал я своему отражению.

А ведь хорош! И взор такой ясный, насыщенный. Ах, черт, как странно все повернулось. Нарочно думай — не придумаешь. Ведь вот уж, казалось бы, проигрышный, ход. Ну кто в наши дни идет на потерю московской прописки? И ради чего? Ах, черт!

Не торопясь, я намылил щеки и стал бриться. А на «кудрявого» плевать, думал я. Может, и вообще знакомиться не стану. Не понравился он мне. Не моя конструкция. Это бывает. Вот, скажем, Жора Пигулевский. Для меня он — родной человек. Гигант, гений. А для папы или для Стаса?..

Да, но ведь в конце концов пересидел же я их. Ведь так или иначе всучил я им Жору! А что если дружеские отношения именно на тот предмет и существуют, чтобы мы воспринимали через друзей то, что сами по себе воспринять не можем? Или не хотим? Или нет у нас времени, или еще чего-то?..

Папа вышел через меня на Жору и Стаса. А я выйду через него на «кудрявого». Ведь что-то в нем есть. И на Благовещенск выйду. Да, на Благовещенск в первую очередь. Ведь, как бы ни разделялись, мы с папой — одно. Во всяком случае, так складывается сейчас. Значит, я живу, вернее, буду жить и в Москве, и в Благовещенске сразу.

Ах, хорошо бы он сейчас… Я глянул на часы — половина второго.

И мне повезло. Резкие, быстрые шаги по коридору. Громко скрипнула дверь.

— Слушай! — крикнул я из ванны. — Ты только послушай, что я придумал…

— Придумал он!.. — На пороге стоял Костя. — А что это ты бреешься среди ночи?

— Да вот, чистоты захотелось, — сказал я, — свежести. Понимаешь, старик, прекрасно все складывается. Вот погоди, я сейчас дорублю бороду…

— Потом дорубишь. Сотри мыло, иди сюда. Сотри мыло, тебе говорят! Слушай внимательно. Что ты придумал, это плевать. Но вот что придумал этот человек!

— Ну?

— Что «ну»?.. И перестань лыбиться, как дефектный. — Костя подошел к столу, сел. Я сел тоже. — Ты знаешь, что папа остается в Благовещенске?

— Ну? — опять сказал я.

И тут его понесло. Орал он громко. Бегал по номеру, вскакивал, садился. И вся его речь сводилась к тому, что папа рехнулся. Такие труды, хлопоты. Думал — семья, жить одним домом. Но разве с нами можно?

— Вы же цыгане! Цыгане! — Это было уже на таком крике, что в стену постучали.

— В общем, так, — Костя убавил звук. — Теперь все зависит от меня. Не будем ханжами и не будем закрывать глаза. Если говорить прямо, как ни крути, вы с папой свою жизненную игру проиграли. Остаюсь я. Я один!

— Послушай…

— Помолчи!

И опять пошло про семью, про Люсьену. Про то, что она на четвертом месяце.

— Одного внука вырастили ее родители. Целиком. Ты к этому хотя бы прикоснулся? А папа?

В общем, выходило так, что папа должен стать чем-то вроде няньки при новом Костином ребенке. Мне тоже отводилась какая-то важная роль. Костя говорил долго. И все о семье. О том, как он мечтал, как надеялся… Бубнит, бубнит. Я уже и слушать перестал. И вдруг он навис надо мной:

— Ну! Ты согласен или нет?

— Естественно, — сказал я. — Вот только насчет жизненной игры стоило бы обсудить. Понимаешь ли, какое дело, старик, очень похоже, что мы ее как раз не проиграли, а выиграли. Или почти выиграли. И то, что папа хочет остаться в Благовещенске…

— Брось! — Костя махнул рукой. — Знаю я эти ваши тесты. Вот они уже где у меня!

— И все-таки мы выиграли. И то, что папа…

— Вы?

— Да, мы.

— Ну хорошо. Но у человека, который выиграл, должен быть выигрыш. А где он у вас? Где? Покажи.

До чего ж он иногда бывает мерзостный!

— Костя… — Внутри у меня все клокотало. — Костя, — сказал я, — ну почему ты такой одноканальный? Такой одноклеточный! Вот послушай. Нет, ты все-таки повнимай хотя бы секунду. Ты знаешь, что папа бросил пить?

— Подумаешь, новость! Просто у нас с ним был разговор. То один его видит под мухой, то другой. Ну, я и вломил ему как следует. Он дал слово…

— Так. Слово дал. И давно это было?

— Давно. Не помню. Года полтора…

— Так, так. Значит, это все сделал ты?