Леонид Завальнюк – Родька (страница 107)

Чуть поодаль ребята играли в волейбол. Где-то стучали городки. Момент был явно неподходящий. Я точно знал, что произойдет, но удержаться не смог. Когда Лиза, отработав на бревне, лихо соскочила на землю, я вышел из-за дерева и окликнул ее. Было такое ощущение, что она побежала даже раньше, чем увидела меня.

— Ты что! — Тренер посмотрел ей вслед, потом — на меня. — Кажется, русским языком говорил… Ишь, повадились! Ну вот объясни, что ты ходишь за ней? Чего надо? Ты знаешь, сколько ей лет?

Четверо оставшихся гимнасток насторожились.

— Любви все возрасты покорны, — сказал я.

Игривое хихиканье было мне наградой.

— Перерыв. — Тренер глянул на часы. — Давай, девочки, погуляйте. Ну!

После повторного «ну» вся четверка нехотя двинулась к волейбольной площадке.

— Так вот! — И тренер попытался взять меня за грудки.

— Напрасны ваши совершенства, — сказал я. — Вы лучше посмотрите на меня внимательно. Был я здесь когда-нибудь?

Он всмотрелся.

— Ну, не был, — сказал он. — А может, был. Черт вас разберет. — И уже жалобно: — Я прямо умучился. Ходят, ходят! И девка вроде из себя невидная… А ты ей кто? Брат, родня?

И вдруг я вспомнил, на кого он похож. На себя бывшего похож, вот на кого. «Шайбу, шайбу!..» Как же его фамилия?

— Это долго объяснять, — сказал я. — Лирика. Просто мы раньше жили в том дворе, где она теперь живет. Дед у нее. Вот дневник там нашел в сарае. А вас я узнал. Вы когда-то играли в футбол, в городской сборной, верно?

Тренер зыркнул на меня исподлобья. — Было дело.

— Левым крайним, — сказал я.

— Не говори… — И долгая пауза. — Небось, из всех теперь только ты и помнишь это. А твоя-то как фамилия? Семья ваша как?

— Муромцевы.

— Нет, вроде не слыхал. — И он стал искать глазами, куда подевались его гимнастки. — Хотя, погоди! Что-то такое старик говорил. Муромцевы… Твой отец случайно не на элеваторе работал?

— Нет. Он работал на заводе. Главным инженером.

— Ну да! Конечно. Еще и отчество у него такое… нерусское. Бывало, дядя Григорий как заведет про него. Да вы ж его знали. И ты знал, небось. Дядя Гриша. Григорий Касьяныч.

— Касьяныч? — И мурашки побежали у меня по спине. — Вот странно. Я думал, что он… А что он, где он сейчас?

— Далеко. — Тренер смотрел куда-то мимо меня. — Сосед мой был. Только мы въехали в новый дом, старуха почти сразу… А он протянул с год, не больше. Один. Дети давно разъехались. Бывало, принесем что-нибудь, я или племяш мой… Да, старость. — Он улыбнулся. — У тебя дети есть?

Поворот был неожиданный.

— Есть, — сказал я, — сын есть. Маленький. Вот такой.

— А жена?

— И жена. Иванка зовут. Только они сейчас не со мной. Временно. Скажите, а Касьяныч, он что же?..

— Не будем! — сказал тренер. — Вон мои девчонки уже плетутся. Ты приходи в другой раз. Посидим. Может, ко мне в гости зайдешь. Только у меня ни жены, никого. Племяш, и тот куда-то сбежал.

— Хорошо. Я приду.

— Ты садись, — сказал папа. — Садись.

— Так я же сижу! Что с тобой?

— Извини. Легкая эйфория. Короче говоря, так: мне надо с тобой посоветоваться. — Руки у него были беспокойные, лицо возбужденное. — Решение я уже принял, но посоветоваться надо. Черт его знает, а вдруг я действительно рехнулся на старости лет. Понимаешь, ли, какая история…

И он заходил по номеру.

— Не знаешь, с чего начать? Начни с конца.

— Правильно. — Он вдруг остановился и навис надо мной. — Тебе нравится жить в Москве?

— В общих чертах — да.

— А мне нет. — И громче: — Ты можешь это понять? — И еще громче: — Мне не нравится. И я не хочу, не желаю, черт вас всех подери!

— Так не живи.

— И не буду! — Он опять заходил. — В одну воду нельзя войти дважды. Это верно. Может быть. Для кого-то… Иди сюда, посмотри на мою физиономию. Нет, ты посмотри внимательно. Да, да, я здоров! Полон сил. Молод, в конце концов. — Он с шумом распахнул окно. — Вот я вдыхаю, я вбираю в себя все вот это, и где-то далеко, в самой глубине моего существа…

— Женя! — вдруг послышалось откуда-то снизу.

Папа выглянул.

— Сейчас! — крикнул он. — Ты иди, скажи, что я скоро. Что? Пока неизвестно. Может быть, мы придем вдвоем. Давай жми! — Он обернулся ко мне: — Пойдешь с нами?

— Не знаю. Как тебе удобней. А это кто? Тот самый «кудрявый»? Смешной малый! Я его увидел…

— Да, он смешной! — громко сказал папа. — Он очень смешной. Во всяком случае, за все последние годы я таких смешных не встречал. До войны еще попадались подобные экземпляры… Как ты думаешь, кто он?

— Певец. Тенор. А может, сам сочиняет и сам поет. Бард, Брасенс какой-нибудь. Ты бы ему все-таки сказал про его лысину.

— Угу, — папа сел на кровать. — Он сейчас работает на моем месте. Главный инженер. Мы с ним тут ходили… А ты, кстати, был на старом кладбище? Полный бред. Упразднили его. Пытался найти мамину могилу — совершенно невозможно. А вообще ничего они здесь… Как тебе город?

— Как и тебе. Но, может, закончим нашу тему? Тебе ведь надо идти.

— Да, да. И я, пожалуй, пойду один. А тебе вот домашнее задание. Я решил остаться в Благовещенске. Что? Да! Посиди, подумай. Взвесь. Только прошу учесть следующее: один, конечно, в поле не воин. Но два человека, даже только два, — это огромная сила. Ты понимаешь, о чем я говорю?

Я смотрел на папу и прямо любовался. А ведь в самом деле молодой! Может, таким молодым я его и не видел никогда.

— Что, друга схлопотал? — сказал я. — Кирюху? — Мне почему-то захотелось подразнить его.

Но он на слова не клюнул.

— Да, схлопотал. Представь себе. Ты видишь в этом что-то забавное? Я — нет. Как это ты там говорил? Не имеющий друга не имеет — чего? Вот именно. Все у меня было. Кроме лица, как я теперь понимаю. Кроме этой мелочи. А?

Как видно, с другом я попал в точку.

— Брось! Это же на безрыбье! — сказал я и сам не узнал свой голос. До чего противен! — Просто ты давно людей не видел. Одичал, мохом зарос. А он тебе, небось, комплименты говорил. Анекдот про бананы ему понравился. Вот, помню, когда я еще служил, мы с Жорой тоже решили облагодетельствовать одну престарелую девушку. Я ей говорил так…

— Не дури! — сказал папа и долго молчал. — Тут все несколько серьезнее, чем ты думаешь. «Кудрявый»! А знаешь, я вас, пожалуй, и знакомить не стану. Боюсь. Вдруг он тебе не понравится.

— Ну и что?

— Плохо. Буду хуже относиться, — сказал папа. — К тебе.

— Ну и что?! — И я вдруг здорово разозлился. Да, вот так оно и бывает: тянул я его, тянул… — Какая тебе разница, как ко мне относиться? Ты же теперь в порядке. Отоварился. Новый друг лучше старых двух. Молодой, здоровый. Лицо у тебя есть. Ладно, живи. Я не в претензии. Как был сиротой, так и останусь.

— Ну нет, это не разговор. — И папа опять заходил по номеру. — Впрочем, сам виноват. Не с того начал. — Он вдруг остановился и долго смотрел на меня. — Знаешь, все, что я сказал и что скажу дальше, я мог бы выразить очень кратко, буквально в двух словах. Постой, помолчи…

Он стал искать эти свои два слова.

— Я… — От напряжения у него вдруг навернулись слезы, и, как бы пытаясь опередить их, он быстро-быстро проговорил: — Я тебе очень… Просто ужасно благодарен. Все! Больше, собственно говоря, мне сказать нечего.

Вот уже не думал, что у нас с ним слезы лежат так близко! Я видел, он плачет по-светлому. Ему хорошо от этого. Но все равно мне было не по себе.

— Ну-ну! Я ведь тоже умею. Хочешь, рыдану? — Я взял его за плечо. — Смешно же, только что обрел лицо, а от слез оно знаешь как портится…

— Нет. — Папа снял с плеча мою руку. — От этого как раз не портится. Во всяком случае, у мужчин. Но если иметь в виду не то, что ты сказал, а то, что хотел сказать, ты прав. — Он улыбнулся. — Слушай, а почему ты так часто прав? Может быть, ты умный?

— Ну что ты! — Мне хотелось перейти на другое. Ему, наверное, тоже. — Да и не в уме счастье, — сказал я. — Просто все свое я ношу с собой… Узнаешь?

И я выложил перед ним Сашину фотографию. Она была очень маленькая. Папе пришлось надеть очки.