Леонид Юзефович – Жизнь после смерти. 8 + 8 (страница 70)

— Хуху, Хуху, — в свисте ветра послышался крик попугая.

В этот миг Гунцзы Ху узнал, что этот маленький попугай все-таки тоже умеет говорить, как и все остальные. Он вдруг слетел с плеча господина и обратился лучом изумрудного света. Ху взглянул на свое плечо — там остались лишь металлические колпачки с когтей попугая. Сбросив колпачки и железную цепь, он со скоростью молнии ударил прямо в кроваво-красный глаз Дафэна, быстро и неожиданно.

Пробил! Прямо как камень, бултыхнувшийся в глубокий пруд, Хуху вдруг пробил зрачок чудовища и провалился внутрь. Дафэн затрясся всем телом, завертел головой и взмыл ввысь. Все наблюдали, как он бьется в агонии высоко в небе, будто пытаясь выцарапать себе глаз. Ослепленный, он метался то вверх, то вниз, то мучительно взмывал к небесам, то опять падал в воду. Снова вынырнув из воды, он кое-как взлетел, было видно, что птицу терзает адская боль, будто в тело ему вонзились тысячи острых кинжалов и кромсают мясо.

Дафэн не издавал ни звука, но так отчаянно открывал рот, что все четко слышали у себя в голове этот ужасающий стон. Океан забурлил, точно лава в аду, до небес поднялись огромные волны, подхватив корабль и завертев его в диком водовороте, и не разобрать уже было, где небо, где море, — завертелся мир, будто перевернулся вверх тормашками.

В конце концов силы Дафэна совсем иссякли, он весь обмяк, раскинув крылья, и бессильно опустился в море. Серо-сизая спина почти сливалась с водой, из глазниц, пробитых Хуху, лилась кровь ярко-изумрудного цвета.

Вода с неба обрушилась на его мертвое тело, и в одночасье все стихло. Начинало смеркаться. Гунцзы Ху и его люди замерли на обломках корабля еще долго не в силах понять, где находятся.

— Там… там… — протянул руку один из советников, указывая куда-то вдаль.

Не может быть, еще один Дафэн? У господина в голове загудело, он едва удержал равновесие. Он посмотрел вдаль, куда указывал приближенный, и весь похолодел. Вода покрылась рябью, словно тысяча дорожек протянулись к Дафэну, окружив его мертвое тело. Вдруг в лучах заходящего солнца из воды вынырнула черная тень и снова ушла под воду. Один за другим все больше и больше черных силуэтов выпрыгивало на поверхность — это была огромная стая маншэнов. Те, что побольше, были размером с того змея, что поймал Гунцзы Ху, те, что поменьше, достигали почти ста чи в длину. Закопошились черные морские змеи по всему морю, куда ни глянь, везде терлись друг о друга змеи, сплетались в одно целое, запрокидывали головы и высовывали длиннющие черные языки. Потом они окружили мертвое тело Дафэна.

Запрокинув головы и с языками наружу маншэны сплелись в огромный змеиный хоровод и стали медленно плавать вокруг птицы, будто совершая некий магический ритуал. Долго они кружили, будто под властью какого-то голоса свыше. Словно обезумев, они выскакивали из воды и впивались зубами в плоть чудовища, терзая мясо и разрывая перья в клочья. Маншэны поменьше прыгали и вгрызались в тело Дафэна, прокусывая его насквозь, а затем выскакивали с другой стороны.

Весь океан окрасился кровью, в этом кровавом море рыбы-драконы пустились в дикий пляс. Казалось бы, маншэны — хладнокровные рептилии, но их ненависть к птице ощущали даже люди на корабле.

Совсем скоро от Дафэна остались лишь изглоданные белые кости. Маншэны снова начали хоровод, самый крупный из них выплыл в центр и закинул голову, устремив взор на заходящее солнце, будто человек, погрузившийся в глубокие думы. Долго это продолжалось, но ни люди, ни змеи не издавали ни звука. Вдруг маншэн в центре встрепенулся и нырнул под воду. За ним беззвучно стали уходить и все остальные, пузырьки на воде постепенно удалились на юг. В конце концов осталась лишь тишина.

Гунцзы Ху и его люди молча глядели на скелет Дафэна с ощущением, будто они умерли и воскресли. Его пустые глазницы внушали жуткий трепет. В мгновение ока это величественное создание превратилось в одинокий и жалкий скелет, вызывающий лишь печаль.

И тут откуда ни возьмись из глазницы Дафэна выпрыгнула изумрудно-зеленая птичка — вся в крови. Она долго сидела на черепе Дафэна, озираясь по сторонам, как вдруг заметила далеко на корабле господина Ху и сразу запрыгала радостно, хлопая крылышками, точь-в-точь как счастливый ребенок.

— Хуху! Хуху! — закричал Гунцзы, увидев своего попугая.

Глядя на птичку, которая отважно боролась со смертью, этот славный купец из Ваньчжоу вдруг почувствовал, что теряет Хуху навсегда.

Попугай услышал голос господина и запрыгал еще радостней. Но он был слишком далеко, чтобы подлететь, — только скакал на месте и хлопал крыльями. Потом у него изо рта медленно потекла струйка зеленой крови, он подпрыгивал реже и реже, каждый раз все ниже, потом уже не мог прыгать, а только сидел. Наконец он без сил упал на череп Дафэна, не отрывая глаз от своего хозяина.

На море опустилась ночь, холодный лунный свет осветил безжизненный скелет огромного чудища и маленькую зеленую птичку, что лежала на белых костях. Ледяной ветер забирался под ребра, но господин и советники все глядели, как Хуху и громадное тело Дафэна медленно уходят под воду. Потом кто-то из них говорил, что впервые видел, как глаза Гунцзы Ху покраснели, а потом из них покатились слезы.

Старик Шан пролежал без сознания три дня и три ночи, а потом вдруг открыл глаза — блестящие, но уже без того безумного огонька. Он попросил позвать господина — тот пришел, и старик Шан, лежа в кровати, сжал его руку.

— Господин, я скоро умру. Но у меня есть три вещи, которые надобно вам сообщить.

Гунцзы Ху понял, что смерть старика неизбежна, и только кивнул головой.

— Первое, вы слишком уж любите рисковать. Мните себя богачом, каких свет не видывал, и ничто не принимаете всерьез. Но теперь же вы сами видели, господин, даже могучему Дафэну в одночасье настал конец, а значит, когда-то настанет и вам. Вы действительно знаете, чего ищете?

Второе, вы очень способны. Но как долго может человек испытывать свои силы и наслаждаться молодостью? Жизнь с размахом в молодости приводит к страданиям в старости. Собрать свои силы и направить на какое-то дело — это уже маленький повод для гордости. Но геройствовать впустую, не жалея себя, — только сокращать жизнь. Посмотрите вон на Хуху, одним ударом убил Дафэна, но заплатил за это жизнью…

И третье, господин, я очень благодарен, что вы взяли меня к себе. Думаю, и Хуху хотел бы сказать вам спасибо за вашу теплоту и заботу. Мы ни о чем не жалели.

Перед тем как сомкнуть веки, старик Шан тепло улыбнулся:

— На самом деле я знаю, господин, почему вы так любили Хуху. Вы просто хотели, чтобы у птички появился особый статус, чтоб при дворе нас никто не обижал. Похоже, больше не осталось на свете Дафэнов, только такой скромной помощью мы, ваш низкий слуга и ничтожная птичка, можем вас отблагодарить…

Месяц спустя Ху сошел на берег в Ваньчжоу. На руках он нес тело старика Шана, советники позади были одеты в белое.

С тех пор Гунцзы Ху изменился. Он больше не ездил на охоту, а только лишь до глубокой ночи сидел в кабинете за книгами, один в полной тишине, полюбил болтать на улице с детьми бедняков, слегка улыбаясь им краешком рта, а еще стал выращивать много цветов и долго ими любовался.

Спустя два года он вдруг велел своим приближенным раздать все золото из сокровищниц людям в Байшуе: как потом рассказывали, каждому горожанину досталось столько золота, сколько хватило бы целой семье со средним достатком на три года безбедной жизни. Той же ночью все золото раздали горожанам лично в руки. Все поняли, что этот щедрый делец, который появился из ниоткуда, скоро покинет город.

В день, когда Гунцзы Ху собирался уехать, у ворот его дома собрались горожане Байшуя, чтобы его отблагодарить. Господин вышел из дома в белых одеждах, совсем как в тот день, когда впервые появился в Байшуе, сидя верхом на пятнистом осле. Люди отчего-то поняли, что он больше не богач, привыкший жить на широкую ногу, — он совершенно переменился, но стал казаться еще более недосягаемым.

Господин лишь едва улыбнулся, все расступились и дали дорогу, чтобы он мог спокойно пройти. Он запрыгнул на осла и двинулся, насвистывая на дудочке какую-то мелодию, которую никто доселе не слышал. Мелодия напоминала о холодных горных вершинах, и все вдруг поняли, что Гунцзы Ху уже никогда не вернется в Байшуй. Никто так с ним и не заговорил: дивная мелодия просто ошеломила их, всем почудилось, что они всю жизнь ошибались, но так и не поняли в чем.

Потом люди столпились на городской стене и долго смотрели на горную тропу, заросшую свежей весенней зеленью, пока осел и господин не исчезли вдалеке.

— Так… так он просто уехал? — покачал головой Сюэ Бэйкэ.

Старик улыбнулся:

— Это еще не конец. Есть еще одна легенда о том, что было дальше с Гунцзы Ху, еще более необъяснимая. Ведь Ху был чуть ли не самым крупным торговцем в Ваньчжоу, вся торговля держалась на нем, так что даже Се-ван относился с уважением к его могуществу. Когда в Тяньци услышали, что молодой господин раздал все имущество и уезжает, то испугались, что без него в торговых делах Ваньчжоу начнется хаос. Тогда Се-ван отдал приказ, чтобы евнух поехал отыскать господина, наградил его одеянием императорского сановника и во что бы то ни стало уговорил остаться в Ваньчжоу, продолжая вести дела. Императорский евнух гнал лошадь что есть мочи и вскоре прискакал на постоялый двор Пиншуй под Байшуем — как вдруг слышит дудочку Ху. У него камень с души упал: нашелся! Осталось лишь подготовить торжественный прием и ждать появления господина. Но ждали-ждали, а мелодия все парила над горами, все больше и больше отдаляясь.