Леонид Юзефович – Поход на Бар-Хото (страница 9)

Грянул оркестр – барабан и четыре трубы русского духового оркестра. Их медной музыке ответила костяная, под вопли раковин качнулась и поплыла перед притихшей толпой белая хоругвь с вытканным на ней первым знаком алфавита «Соёмбо». Два года назад эта старинная идеограмма стала гербом независимой Монголии.

Венчающие ее три языка огня означали процветание страны в прошлом, настоящем и будущем, расположенные под ними солнце и луна были отцом и матерью монгольского народа. Значение верхнего из двух треугольников я забыл, а нижний, подобно острию копья, грозил врагам нации. Узкие вертикальные прямоугольники по краям гласили: «Пусть те, что наверху, и те, что внизу, равно будут честны и прямодушны в служении родине». Две рыбы между ними испокон веку символизировали единство мужского и женского начала Вселенной, но ныне, как и соседние геометрические фигуры, были переосмыслены в патриотическом духе – никогда не смыкающие глаз, они призывали к бдительности.

Толпа восторженно взвыла, когда на площади показались первые всадники. Конные шеренги выезжали из-за ограды Майдари-сум, радуя глаз форменными синими терликами, ровными рядами ружейных стволов за спинами и поднятых пик с лентами на древках. Халхасцы, ойраты, буряты, харачины, мирные скотоводы и недавние разбойники, конокрады и кичливые князья с челядью – за два года они превратились в настоящую конницу, знающую строй и приученную к дисциплине. Покровитель бригады, предок Дамдина, великий воин и подвижник, докативший колесо учения Будды от Лхасы до Байкала, мог быть доволен. Он незримо стоял у входа в свою юрту рядом с трибуной. Взвившийся там столбик пыли указывал на его присутствие.

Передние шеренги остановились, солнечные зайцы перестали скакать по металлическим частям оружия и амуниции. Подтянулись задние, бригада стала перестраиваться, разворачиваясь фронтом к трибуне. Живая лава людей и коней текла и каменела на глазах. Это завораживающе правильное движение внушало мне уверенность в успехе. Победа всегда остается за той из двух враждебных сил, которая сотворена из хаоса.

Огромная площадь легко вместила в себя все четыре полка и полубатарею немецких горных пушечек. Артиллерией командовал русский отставной капитан Багмут, неплохо знавший свое дело, но глубоко равнодушный к тому, ради чего он применяет эти знания на практике. Под началом у него служили им же обученные национальные кадры – в основном буряты и забайкальские гураны-полукровки, более способные к обращению с техникой, чем монголы. Багмут был не военным советником, как я, и не инструктором, как Цаганжапов, а состоял на монгольской службе. За труды Богдо-гэген платил ему втрое больше, чем я получал от нашего государя императора, – на этом основании он считал себя вправе смотреть на меня свысока.

Наран-Батор шагом проехал вдоль строя и встал на правом фланге, возле знамени. Шум постепенно смолк, на площади установилась та особая, полная значения тишина, которая рождается лишь в толпе и возбуждает сильнее любых слов.

Намнансурэн отделился от стоявших на трибуне второстепенных персон и начал говорить. Его речь состояла из обычного набора пропагандистских тезисов без малейшей попытки окрасить их сколько-нибудь личным чувством: монголы вышли из-под власти Пекина не потому, что изменили Сыну Неба, а потому, что сами же китайцы беззаконно свергли его с престола и установили «нечестивое государство». Гамины запретили богослужения в храмах, изгоняют лам, разоряют монастыри и тем самым доказывают свою природу мангысов. Чаша народного терпения переполнилась, их последнее логовище на монгольской земле будет уничтожено, и страдающие от насилий братья-тордоуты вернутся в лоно матери-родины.

Даже при моем далеко не блестящем знании языка я всё понимал, но от бессчетного повторения расхожие агитационные формулы напрочь перестали соотноситься с реальностью – так в детстве твердишь какое-нибудь слово, пока оно не обращается в нечто расплывчатое, никак не связанное с обозначаемой им вещью.

Намнансурэн говорил бесстрастным тоном человека, считающего излишним модулировать голос, жестикулировать и вообще прибегать к каким-то ораторским приемам для констатации самоочевидного. Эта картина мира когда-то злила меня своей примитивностью и подтасовкой фактов, но чем дальше, тем больше я с ней смирялся. Если бы я бескомпромиссно ее отверг, то не смог бы жить, тем более – исполнять свои обязанности среди людей, способных существовать только в ней. Вправе ли я презирать их за доверие к тому, о чем Намнансурэн голосом спящей царевны вещал с трибуны? Этично ли мне вставать в позу существа с развитой легочной системой, которое с высот эволюции надменно взирает на тех, кто для получения кислорода вынужден обходиться жабрами?

Намнансурен замолчал. Слышно стало, как по окраинам столицы движутся обозы с боеприпасами, рисом, мукой, солью, чаем. На быках и верблюдах везли запасную упряжь, бочки для воды, палатки-майханы, котлы, запас дров, чтобы разводить костры на голых солончаковых равнинах. Пастухи гнали овечьи гурты. Норма мясного пайка не претерпела изменений со времен Абатай-хана – каждому цырику выдавался один баран на неделю. Правительство свободной Монголии добавило к нему ложку соли и золотник чая.

Первые дни мы по Улясутайскому тракту двигались на запад. По сторонам дороги с регулярностью верстовых столбов попадались камни с высеченными на них надписями. Цаганжапов сказал, что это заклинания от злых духов и напоминания о необходимости приносить им жертвы. От добрых они отличались тем, что брали плату не за помощь, а за непричинение вреда. Я достал пачку папирос, одной угостил Цаганжапова, вторую закурил сам, а третью незаметно бросил на землю возле очередного такого камня.

Во время боев на Калганском тракте Дамдин старался держаться при мне, а теперь – при Зундуй-гелуне с его дергетами. Я то и дело видел их вместе, но под вечер шестого или седьмого дня пути, после того как мы, сойдя с тракта, приняли южнее, он нагнал меня и пустил лошадь рядом с моей Грацией. Левый рукав его синего форменного дэли перетягивала черная повязка – знак принадлежности к штабным офицерам. Перед началом похода Наран-Батор приписал его к штабу из почтения к текущей в нем крови Абатай-хана.

– Мне открыты ваши тайные мысли, – сказал он, изображая гипнотизера и делая ладонью плавные пассы перед моим лицом. – Поход будет тяжелым, успех – сомнителен, а если даже победа нам улыбнется, мы ничего от этого не выиграем. Торговля прекратится, крепость и соседние фактории запустеют. Гамины из Шара-Сумэ начнут разорять приграничные земли, угонять скот. Тордоуты, которых мы хотим освободить, пострадают первыми. Верно?

– В общих чертах, – согласился я.

Он проницательно сощурился:

– По-вашему, Бар-Хото никому не нужен, зато сам по себе поход выгоден многим. Деньги, власть, тщеславие – вот его истинные причины. Так?

Я кивнул.

– А вот и нет! – объявил Дамдин. – Монголия включает четыре аймака Халхи, территории вокруг Бар-Хото входят в один из них. Вернуть их – значит восстановить историческую справедливость. Справедливость для народа важнее, чем польза… У одного моего друга в Париже была такса, – ушел он в сторону от темы разговора, чтобы, видимо, чуть позже вернуться к ней с выведенной из этой таксы моралью. – Как-то гуляли с ней в Тюильрийском саду, и она полезла в драку с сенбернаром. Еле оттащили. Такса – маленькая собачка, но воображает себя большой и сильной. У нее – психология крупного пса; и мы, монголы, такие же. Мы считаем себя великим народом – и имеем для этого основания. Только великие народы воюют не за выгоду, а за честь.

Он умолк, давая мне время осмыслить сказанное, но я просто смотрел по сторонам. Степь вокруг была не гладкая, как на востоке Халхи, а всхолмленнная, сопки – не округло-одинаковые, как в Сибири, а разные по формам и по-разному окрашенные от выходящих на поверхность минеральных пород. Рыжие, бурые, фиолетовые – все они, пока солнце стояло высоко, издали казались темными на фоне синего неба и свежей зелени, но при вечернем, боковом освещении цвет их становился ярче, а палитра – многообразнее.

За одной из них открылся небольшой монастырь в тибетском стиле. Кучка зданий с плоскими кровлями приветливо белела среди щебенистых осыпей, но чем ближе мы подъезжали, тем явственнее ощущался дух запустения. Нигде не видно было следов скота, субурганы заросли травой. Из ворот никто не вышел, тишину нарушал лишь унылый в своей однотонности стук молитвенной мельницы, вращаемой ветром на крыше главного дугана.

Внутри мы нашли разоренные кумирни, старые кострища и два скелета в обрывках монашеского платья. Тела были расклеваны грифами, съедены лисами и степными волками. Дамдин сказал, что монастырь разграбили союзные гаминам дунгане, ламы бежали и не спешат возвращаться обратно.

Я почувствовал себя сказочным героем, который на пути к пещере дракона встречает безлюдные мертвые селения, сожженные огнем из его пасти. Какая бы чушь ни говорилась о китайцах из Бар-Хото, в ней, как во всяком мифе, была доля правды.

В покинутой или оскверненной убийством обители поселяются злые духи. Отпугивая их, цырики громко хлопали в ладоши. Ночевать тут никому не хотелось; лагерь разбили далеко за монастырской оградой. Быстро стемнело. В прозрачной атмосфере нагорья звёзды горели ярко и сильно, созвездия резко бросались в глаза.