Леонид Юзефович – Поход на Бар-Хото (страница 10)

Палаток не ставили. После ужина, только я успел разложить свой спальный футляр, явился Дамдин с предложением прогуляться перед сном к монастырю: он покажет мне кое-что интересное. Я согласился.

Через пять минут мы вошли в ворота и вышли к главному дугану. В нише наружной стены сидел глиняный Будда с отбитым дунганами носом, что не мешало ему сохранять на губах чуть заметную улыбку – знак приятия этого исполненного страданий мира как неизбежного этапа на пути к просветлению.

Ветер стих, молитвенная мельница умолкла. От полной луны было светло как днем. Впереди показался совершенно неуместный тут коновязный столб-сэрге необычной формы и таких размеров, что Гэсэр мог бы привязать к нему своего исполинского вещего коня. Подошли ближе – и я с изумлением увидел, что это никакая не коновязь, а грубо вытесанный из бревна мужской детородный орган в человеческий рост.

Сухой здешний климат милостив ко всему, что сделано из дерева – бревно почти не потемнело. Нижний его конец был вкопан в землю и укреплен камнями, основание терялось в высокой прошлогодней траве, но выше не оставалось уже никаких недомолвок.

– Заметьте, – обратил Дамдин мое внимание на творческий метод резчика, – сделан не в реалистической манере. Реализм – европейское изобретение; для нашей национальной традиции характерны образы более обобщенные.

Он объяснил, что в старину такие фаллосы возили в обозе за монгольским войском, а на ночлегах ставили посреди лагеря, чтобы дакини, злые духи в облике прекрасных женщин, удовлетворяли похоть на них – и не изнуряли спящих воинов своими ласками.

– У монахов бывают те же проблемы, что у воинов в походе, – сказал Дамдин. – Если на протяжении столетий такие штуки ставят там, где спит много мужчин, – значит, польза от них есть. Может быть, они действуют по принципу громоотвода – улавливают и отвлекают на себя какие-то вредоносные элементы нашего подсознания.

Ошкуренное бревно поблескивало под луной. Я похлопал по нему ладонью, сказав, что сегодня мы ночуем в радиусе его действия – а значит, будем спать без поллюций и хорошо выспимся.

Дамдин не улыбнулся моей шутке. Я подумал, что, если Цыпилма не пошла на уступки, а ему не удалось отстоять свое право мочиться на корточках, по этой части у него не всё ладно.

– Эти дакини – они в самом деле так соблазнительны? – спросил я, когда пошли обратно.

– Спереди – да. Лицо, шея, грудь, бёдра – всё прекрасно. А посмотришь сзади – бр-р-р! Спины нет, все внутренности наружу… Отличная, кстати, аллегория женской сущности, – подтвердил он мою догадку насчет его отношений с женой.

Лагерь засыпал. Большинство костров прогорели до углей, лишь два-три из последних сил бросали ввысь редеющие искры.

Я разделся и залез в спальный футляр. Эти дакини разбередили мою фантазию, хотя после целого дня в седле никаких мыслей не остается, засыпаешь в секунду и спишь как убитый, даже предутренняя тревога плоти – нечастая гостья. Я чувствовал, что похотливость и обнаженные внутренности как-то связаны между собой, но понять природу этой связи не смог и вскоре уснул.

Третью неделю мы двигались на юго-запад. Эта местность на моей карте была почти сплошным белым пятном; полагались на проводников.

Дамдина я видел редко, хотя не мог не замечать, как растет его влияние. Никто не знал, какую должность ему отвели при штабе, но он стал участвовать в совещаниях у Наран-Батора наряду с командирами полков и дивизионов. Его мнения выслушивались с неизменным вниманием, особенно после того, как у начальника штаба, часто ему возражавшего, на сутки отнялся язык. Цаганжапов думал, что тут не обошлось без Зундуй-гелуна с его тантрийской магией, да и я грешил на него же, но объяснял случившееся не магией, а гипнозом.

Однажды его дергетский дивизион наткнулся на отряд дунган под командой китайского офицера. После короткой стычки дунгане рассеялись, бросив угнанный скот и троих тяжелораненых, в том числе командира-китайца. Молодой, могучего сложения, он сидел на земле, привалившись спиной к камню, и спокойно смотрел на скачущих к нему всадников. Один из подъехавших пронзил его пикой. Раненый подался вперед, когда пику выдернули из тела, но не застонал. Второй удар также не вырвал у него стона. Ему рассекли грудь, но он и тогда не потерял угасающей воли – отвел глаза в сторону и, по-прежнему не издав ни звука, тихо умер.

Кто-то из дергетов рассказал о случившемся Багмуту, Багмут – мне.

– Это бы еще туда-сюда, – закончил он, прикуривая от вынутого из костра уголька, – у них принято съедать сердца врагов, если те не лаптем были деланы. Тут вот еще что: Зундуй-гелун велел снять с убитого кожу и засолить ее.

– Господи! – содрогнулся я. – Зачем?

– Зачем рыбу солят? Чтобы не протухла, – сказал Багмут. – А вот на кой ляд ему эта кожа, спроси своего дружка. Он, поди, в курсе.

Мысль, что Дамдин там был и не протестовал, вскипела во мне вместе с яростью и отвращением, но тут же сменилась другими, более прагматичными: в степи новости распространяются быстро, к лету об этом вопиющем случае узна́ют в Урге, Гиршович корреспондирует в Верхнеудинск и Читу, из забайкальских газет перейдет в китайские, включая те, что в Пекине и Шанхае выходят на английском, из них – в европейские. В армии, созданной на русские деньги и управляемой при помощи русских советников, такие инциденты нетерпимы.

Первый порыв был – бежать к Дамдину, потребовать у него объяснений; но уже стемнело, мы с Багмутом сидели у догорающего костра. Надвигалась ночь. Я решил отложить разговор на завтра.

На другой день гряда невысоких бесплодных гор, вдоль которой мы ехали вторые сутки, раздвинулась, открывая прорезавшее скалы ущелье. До него было не более версты, но Наран-Батор приказал остановиться – и правильно сделал. Внезапно потемнело, налетевший с юга ураганный ветер закручивал столбы пыли и уносил их к горизонту.

Гроза разразилась раньше, чем нам удалось бы достичь противоположного края ущелья. Окажись мы сейчас там, нас смыло бы хлынувшим по нему потоком. Пришлось пережидать дождь под брюхом у лошадей.

Заметив поблизости Дамдина, я прокричал ему сквозь гул ливня:

– Ты вчера был с Зундуй-гелуном… Зачем он это сделал?

Он не стал притворяться, будто не понимает, о чем речь, перелез под мою Грацию и объяснил, что при совершении некоторых тантрийских обрядов в храме расстилается полотно в форме снятой с человека кожи; силой заклинаний оно претворяется в мангыса, а попирающий его ногами лама – в победителя этих тварей. В старину для таких церемоний употреблялись кожи настоящих мангысов, но их давно нигде не осталось, даже сам Богдо-гэген довольствуется полотняной. Нечеловеческая сила духа, проявленная этим китайским офицером перед лицом смерти, выдает в нем существо демоническое, – следовательно, его кожа годится для обряда.

Я выслушал это с тягостным чувством. В милосердном учении Будды с его директивой щадить всё живое имелся, оказывается, свой подвальный этаж, куда нет входа наивным адептам желтой религии вроде нас с Линой.

Дамдин ждал моего ответа. Я вспомнил, как у него тряслись пальцы, когда он травой оттирал их от крови убитого нами чахара. Отрезание ушей далось ему нелегко, но лиха беда начало. Присутствовать при вчерашнем живодерстве ему, видимо, было уже проще.

– Ты становишься другим человеком, – сказал я. – Не тем, которого я знал и любил.

Дамдин ответил цитатой из своего любимого Ницше:

– «Отзывчивый, мягкий, скромный, доброжелательный – таким вы хотели бы меня видеть? В этом случае я был бы идеальный раб».

Дождь прекратился; мы попробовали подъехать к ущелью – но там, где час назад петлял жалкий ручеек, теперь мощный поток с грохотом вырывался из теснины и разливался по камням. Подмытые им громадные пласты глины сползали вниз, а потом всплывали в желтой пене, сталкиваясь и налезая друг на друга. Это было похоже на любовные игры ископаемых водяных ящеров с гладкой и блестящей кожей.

Оставив обоз и артиллерию на месте, мы сделали объезд верст в шесть – и вернулись к тому же ущелью, но южнее. Здесь оно расширялось, да и вода начала спадать; можно было ехать по краю мелеющего на глазах потока. Стали попадаться заболоченные участки почвы с зарослями мохнатого тростника и низкорослого красного тальника; иногда из-под копыт шумно взлетали утки. Выше, в расщелинах серого гнейса, ютились голуби. Какие-то мелкие суетливые птахи перелетали с места на место, возбужденно пересвистывались, как будто еще не перестали удивляться, что в этих гиблых местах возможно, оказывается, жить, находить пропитание, выводить птенцов.

В конце ущелья из скалы выбивался теплый ключ, которому вся эта жизнь и обязана была своим буйным, по здешним масштабам, цветением. Возле него виднелись развалины карликовой фанзы, остатки оросительных глиняных труб и сохранившее следы расчистки небольшое поле с бордюрами из неотесанных камней – форпост обитаемого мира, павший под натиском равнодушной природы. За ним простиралась похожая на преддверие царства мертвых унылая равнина в трещиноватом панцире серых солончаковых глин. Редкие кустики саксаула-дзака были окрашены в тот же цвет смертной тени. Никакой теплокровной жизни там, казалось, нет и быть не может, – но я знал, и на моей карте было отмечено, что в нескольких дневных переходах отсюда начинается и тянется вплоть до китайской провинции Шара-Сумэ обширный травяной оазис. На его западной оконечности и находился Бар-Хото.