Леонид Юзефович – Поход на Бар-Хото (страница 16)

Каждый из выступавших, включая Багмута, рассыпался в благодарностях Наран-Батору – за то, что не побрезговал мнением простого солдата, но в итоге решительно не соглашался с тем, будто у нас есть три варианта дальнейших действий: нет, вариант один – возвращаться в Ургу. Опять, правда, на этот раз в другом ракурсе, всплыла байка о мышах, победивших льва, которому не хватило мудрости с ними не связываться.

Настала моя очередь. Все взгляды сосредоточились на мне, даже Зундуй-гелун, до того делавший вид, что дремлет, приподнял свои изуродованные веки. Наран-Батор смотрел на меня так, словно моим голосом будет говорить его судьба.

– Я – военный советник, – по-монгольски обратился я к нему, легко находя слова и лишь изредка прибегая к помощи Цаганжапова. – Я всегда помогал вам наилучшим образом использовать имеющиеся в вашем распоряжении силы и средства для победы над врагом, но сейчас речь идет не просто об успехе или неудаче, а о жизни и смерти сотен людей. Я не считаю себя вправе давать вам какие бы то ни было советы. Мое дело – при любом вашем решении сделать всё от меня зависящее, чтобы осуществить его с наименьшими потерями.

Во взгляде Наран-Батора мелькнуло разочарование. Видно было, что он растерян и не знает, как быть. Бесславное возвращение в Ургу станет концом его карьеры, но разгром бригады будет иметь для него еще более катастрофические последствия – если, конечно, он останется жив и не сбежит, а принесет повинную голову в столицу.

Тихий ангел пролетел под сводами шатра, когда раздался звонкий фальцет Дамдина. Пренебрегая остатками приличий, он уже не через Наран-Батора, как прежде, но непосредственно от своего имени приказал начальнику обоза отобрать старых и больных верблюдов, а командиру Ойратского полка – реквизировать этих животных у торгоутов. В безлунную ночь, с криками и стрельбой, надо будет погнать их к крепостным стенам – тогда гамины, заслышав приближающийся топот и выстрелы, но ничего не видя в темноте, подумают, что мы решились на ночную атаку, откроют огонь и израсходуют свой и без того ограниченный боезапас. Затем начнется настоящий штурм.

Зундуй-гелун жестом одобрил этот прожект, остальные молчали. Видя, что вопросов нет и не будет, я спросил, почему, собственно, китайцы откроют огонь по верблюдам. Да, в темноте их топот можно принять за конский, но крепости не берут в конном строю. Почему они поверят в это и начнут стрелять?

Оказалось вот что: они подумают, что мы хотим быстрее выйти из-под огня, чтобы спешиться под самой стеной, в мертвой зоне, где пули нам не страшны. Кроме того, с седла проще забраться на стену, чем с земли.

– А вообще-то они сперва начнут стрелять, а уж потом подумают, для чего им это нужно. Китайцы легко поддаются панике, – по-русски, будто мы с ним были вдвоем, закончил Дамдин с той же безапелляционностью, с какой объяснял нам с Цаганжаповым, почему пушка полковника Ляна никогда не выстрелит.

Я взглянул на Наран-Батора и по выражению обреченности у него на лице понял, что он утвердит предложенный Дамдином план.

Так и произошло.

На другой день после совещания у Наран-Батора я показал Дамдину мою схему штурма. Полкам, сотням и дивизионам отводились определенные участки крепостной стены, пулеметчикам – сектора обстрела, группам стрелков – позиции для поддержки атакующих огнем и т. д. Для человека без военного образования он на удивление быстро разобрался со значением обозначающих исходные рубежи зубчатых полуколесиков, кружочков, пунктирных и сплошных стрелок и прочими штабными штуками. Вдвоем пошли к Наран-Батору, тот позвал начальника штаба, и после полуторачасового обсуждения моя диспозиция была принята с рядом внесенных ими поправок.

Успех затеи с верблюдами казался маловероятным, но я не видел в ней большой беды. Не выйдет – значит, штурма не будет, только и всего, но меня тревожила судьба вставших на нашу сторону тордоутов. Один из них, добрый честный парень по имени Зоригто, ходил за моей Грацией, я привязался к нему и не хотел, чтобы в случае нашего отступления победители расправились с ним как с изменником. Он считал себя прежде всего монголом, а уж потом тордоутом, но его отец и два брата держались противоположного мнения. В результате Зоригто оказался у нас, а его родичи – в Бар-Хото.

Я сказал Дамдину, что, если придется снимать осаду, надо взять с собой наших тордоутов. Китайцы, может быть, на радостях их и простят, но перешедшие к китайцам соплеменники – нет. Он предостерег меня, чтобы я не вздумал им это предлагать: у них и мысли не должно быть, что мы сомневаемся в победе.

Мы расстались, и я пошел в расположение наших артиллеристов. Багмут встретил меня не так чтобы ласково, но поговорить согласился. Сели под брезентовым тентом, распяленным на половинках продольных жердин от осадной лестницы с проемами от пущенных на топливо ступенек. Выговаривать за это Багмуту было так же бесполезно, как угрожать арестом за недосмотр при погрузке снарядов.

Как и я, он носил полевую форму русского офицера, но вместо фуражки покрывал голову носовым платком с хвостиками от затянутых по углам узелков. Закурили, и я объяснил ему его задачу: после того как верблюды сделают свое дело, батарея должна занять открытую позицию напротив главных ворот и с рассветом имитировать приготовления к стрельбе, чтобы китайцы связали начинающийся штурм с появлением у нас снарядов. Есть надежда, что у них сдадут нервы и они выкинут белый флаг до начала приступа.

– С глузду съехал? – покрутил Багмут пальцем у виска. – Какой еще белый флаг! Окстись, Боря! Ты же военный советник, ну так и посоветуй Наран-Батору уносить ноги, пока целы. Без снарядов нам тут ничего не светит, зато дисциплину расшатаем вконец. И так-то наши воины в степь смотрят, а при неудачном штурме побегут сотнями…

– Не преувеличивай! – оборвал я его, хотя меня мучили те же страхи.

– Ты просто не замечаешь, как упала дисциплина, – разозлился он. – Я уже боюсь моим людям что-то приказывать: чуть что не по ним, бегут ябедить твоему дружку. А кто он такой, чтобы я его слушался? Я когда еще у Бурштейна служил, Дамдин твой приходил к нему клянчить денег на издание монгольской газеты. За это обещал устроить так, что монголы станут продавать скот жидам дешевле, чем христианам.

– Шутишь? – не поверил я.

– Шутки у Марфутки, – огрызнулся Багмут. – Он собирался написать в своей газетке, что Будда любил жидов больше всех наций, а их веру почитал истинной. Бурштейн и клюнул.

– Будда отправился в нирвану, объевшись в жаркий день жареной свининой, – сказал я. – Как-то не по-еврейски.

– Смотри-ка! – приятно удивился он. – Не знал… Короче, не доверяю я ему. Тикать надо, а они с Зундуем вцепились в нас, как клещи, и не отпускают. С чего бы это, а? Думаю, китайцы не пожидились, дали им на лапу, чтобы задержали нас тут до их прихода.

Свое обвинение Багмут подкрепил именами монгольских патриотов, не раз уличенных в получении денег от китайских банкиров и генералов, но встроить в этот ряд Дамдина было невозможно.

– Верблюды эти – тьфу! – сплюнул он мне под ноги. – Подойдут китайцы из Шара-Сумэ, подвезут орудия, пустят конницу и разделают нас как бог черепаху. В рубке дунганская конница лучше нашей. Пленным перережут глотки. Не надейся, что для тебя сделают исключение. Дунгане хлопцы простые, не поглядят на твой значок Академии Генерального штаба.

Те же мысли были у меня самого, но я оставил его прогноз без внимания – и спросил, понятен ли ему приказ.

– Чей приказ? – вскипел Багмут. – Покажи мне его! Нету? Так иди и возьми, только пусть мне Наран-Батор лично прикажет, я ему подчиняюсь, а не Дамдину и не этой мацепуре гологлазой.

Я встал и ушел, а наутро узнал, что ночью Багмут дезертировал с тремя своими батарейцами. Днем позже, вдохновленная их примером, хотела бежать Бурятская сотня (состоявшая, правда, всего из тридцати всадников), но нашелся доносчик; заводил били палками и перевели в пастухи, прочих раскидали по монгольским частям.

В остальном всё шло по плану, принятому на совещании у Наран-Батора. Верблюдов пригоняли почти ежедневно. Идея Дамдина была претворена в жизнь с редкой для монголов оперативностью.

Ждали безлунной ночи.

Вчера отравился несвежей ухой в железнодорожной столовой. Рабочие ели ее без всяких последствий, но у меня желудок уже не тот, что был в Монголии. В походе сутками питались подложенной под седло и провяленной в конском поту сырой бараниной – и хоть бы хны, а тут понос, рвота, температура под тридцать восемь.

Под вечер пришла Ия, принесла в литровой банке бульон и разогрела его в ковшике на керосинке, подсушила на сковороде два ломтика хлеба. Хлопоча, еще и старалась развеселить меня новой главой из бытующего у них в столовой эпоса о подавальщице Раисе – эта грудастая фефела обслуживает отгороженные от общего зала столы для начальства, считает себя причисленной к их сонму и ведет себя соответственно.

– После обеда выглянула в окно – боже мой! Жизнь! Настоящее бабье лето, – отвлеклась Ия от этой небожительницы. – Ни облачка, солнце сияет. Щурюсь на него и вспоминаю из Ахматовой: «Было солнце таким, как вошедший в столицу мятежник».

Уже не в первый раз я отметил поразительное совпадение наших мыслей. Мои записки как раз подошли к эпизоду, откликающемуся в этой ахматовской строчке.