Леонид Юзефович – Поход на Бар-Хото (страница 15)
Он сообщил, что забытые нами снаряды усиленно ищут, но найти не могут. Есть слух, будто неизвестные лица припрятали эти ящики и просят за них выкуп, а военный министр то ли не располагает запрошенной суммой, то ли отказывается платить из принципа. Вместо снарядов Гиршович привез нам триста экземпляров отпечатанной у него в типографии листовки с «Боевым гимном воинов свободной Монголии» – братья Санаевы сочинили его с целью поднять боевой дух бригады. Цырики должны были разучить слова и при штурме, для устрашения противника, спеть этот гимн на мотив известной народной песни о сметающем все преграды, но питающем корни травы на пастбищах весеннем половодье.
– Для того и приехали, чтобы снабдить нас этой марсельезой? – спросил я.
– Вы скажете! – посмеялся Гиршович. – Пекинская «North China Herald» заказала мне репортаж об осаде и взятии Бар-Хото, обещают сказочный гонорар. Аванс уже перевели.
– А если, – допустил я, – мы его не возьмем?
– Так и напишу! На гонораре это не отразится, – сказал он с улыбкой, которая, видимо, казалась ему цинической.
Дамдину он привез пачку номеров «Унэт толь» с его статьей о Шамбале, Наран-Батору – две бутылки шустовского коньяка, мне – письмо от Лины.
– Ангелина Георгиевна отдала мне его на приеме у Чань Интая… Директор китайского Пограничного банка, – пояснил он, видя, что имя мне незнакомо. – Эти приемы посещает вся деловая Урга, Ангелина Георгиевна была с мужем. Фуршет там роскошный, а вот из вин подают одно каберне. Чань Интай не в восторге от революционеров, но вынужден демонстрировать лояльность.
Я не понял, какая тут связь. Гиршович опять засмеялся и объяснил: каберне – красное вино, а красный – цвет революции.
Человек с выгоревшими бровями, с губами в коростах, с выпадающей от непривычного для него мясного рациона прямой кишкой, целую вечность не спавший на простынях и не мывшийся горячей водой, легко представляет любимую женщину в залитой электрическим светом нарядной толпе. След губной помады на стекле бокала ранит ему сердце. Она кокетничает с кем-то из гостей, но иногда ловит на себе взгляд мужа. Мне не нужно было объяснять, что́ это значит для любящего мужчины – увидеть, как среди чужих лиц лампочкой вспыхивает родное, поймать взгляд милых глаз, а если повезет, то и пушистый, теплый шарик посланного тебе украдкой воздушного поцелуя.
– Странно, что Ангелина Георгиевна ходит на такие приемы, – заметил я. – Мне казалось, это ей чуждо.
– Она ищет человека, который даст ей денег на школу для монгольских девочек, – легко разрешил Гиршович эту загадку. – У Чань Интая бывают богатые люди из Забайкалья, Барги, Внутренней Монголии.
Читать при нем письмо не хотелось. Гиршович собирался интервьюировать Наран-Батора, но не спешил: рассказывал, как хорошо он сделал, что надел в дорогу эту блузу, как она удобна в носке, какие у нее вместительные карманы. Ее подарил ему петербургский художник и скульптор Курганов, осенью приезжавший в Ургу на заработки. Я лишь однажды видел его у Серова на рауте по случаю тезоименитства государя, но Лина говорила, что Курганов – его псевдоним, что он приятельствует с Блоком, а со Скрябиным они друзья – Курганов как художник помогал ему выработать цветовые соответствия для музыкальных тональностей и убедил его окрасить до-мажор просто красным, а не алым, как тот поначалу собирался.
Наконец, Гиршович ушел. Я закурил, чтобы острее пережить предстоящую мне радость, надорвал конверт, извлек сложенный пополам двойной тетрадный листок и с упавшим сердцем прочел: «Дорогой Борис Антонович!».
Дальше – в том же духе. Через двадцать лет такие письма будет слать мне в Березовку вторая жена.
Надежда, что со здоровьем у меня всё благополучно, рассказ о погоде, о свинке у Маши, благодарность за книгу Позднеева, которую Серов с интересом прочел и нашел ее настолько полезной, что обязал сотрудников агентства с ней ознакомиться.
Я дочитал письмо до конца, вернулся к началу и только тогда поверил, что ничего больше в нем не вычитаю.
То, чего я ждал, прыгающими пальцами распечатывая конверт, нашлось на обороте второй половинки листа. Я не сразу туда заглянул, потому что перед этим Лина уже простилась со мной и подписалась в том фигуристом стиле, в каком гимназисты, готовясь к взрослой жизни, вырабатывают себе подпись на кусках промокашки. Здесь, в post scriptum, словно бы другой рукой написано было: «Мне часто снится карта Монголии».
Ей, конечно же, снилась карта в моем кабинете. Первое, что она увидела, после объятий открыв затуманенные глаза, была эта карта. Я находился теперь в левом нижнем ее углу.
Погода, свинка, Позднеев приплетены были для того, чтобы, если Гиршович не устоит перед соблазном узнать, о чем она мне пишет, не дать ему много пищи для размышлений.
Я засел в палатке, вырвал несколько страниц из полевой книжки, послюнил чернильный карандаш и синими, с прозеленью, буквами написал вверху: «Милая моя Лина!»
Скомкал листок, взял другой: «Дорогая Ангелина Георгиевна!»
Опять не то!
Взял третий лист, но и он разделил судьбу двух первых.
Всё это время во мне звучала песня, которую я слышал от нашего тульчи. Я неплохо понимаю монгольскую устную речь, но когда поют – с пятого на десятое. Цаганжапов перевел мне эту песню, я ее сократил, подобрал к ней мелодию и напевал иногда себе под нос, когда занят был какой-то не требующей внимания механической работой. Ее-то я и написал на четвертом листке:
Конверты у меня были – правда, мятые и нечистые. Я выбрал один посвежее, и только успел засунуть в него письмо, как прибежал Цаганжапов с известием, что меня зовут на военный совет.
Дул сильный ветер с юга, принесенный им солоноватый гобийский песок хрустел на зубах. Горизонт в той стороне застлан был дымной мглой. На шестах вокруг генеральского шатра трепались и щелкали на ветру измахрившиеся за полтора месяца вымпелы.
Перед входом вместо прежних телохранителей Наран-Батора, которых я хорошо знал, стояли двое дербетов с разбойничьими физиономиями и патронной «музыкой» во всю грудь. Один откинул передо мной полог шатра, и в этот момент из него выбрался Гиршович.
– Интервьюировал Наран-Батора и попросил разрешения присутствовать на совещании. Он разрешил, а потом взял свои слова обратно, – пожаловался он. – Какой-то бугай с рыбьими глазами пошептал ему на ухо, и он передумал.
Глаза Зундуй-гелуна с веками без ресниц казались мне птичьими, но я сразу понял, о ком речь.
– Кто он вообще такой? – кипятился Гиршович.
Я ему это объяснил и вошел в шатер.
Лица сидевших внутри выражали ту же тревогу, что и хлопающие снаружи флажки. Слева от Наран-Батора, в порядке убывания должностных полномочий, сидели начальник штаба бригады, командиры полков, отдельных дивизионов и команд, справа – Дамдин и Зундуй-гелун.
Я сел рядом с Багмутом, Цаганжапов – у меня за спиной. На совещаниях он присутствовал как мой переводчик, в котором я иногда нуждался. Мы опоздали, и начальник штаба вкратце проинформировал меня о том, о чем остальные уже знали: по сообщению кочующих в тех краях тордоутов, две недели назад из Шара-Сумэ к Бар-Хото выступил экспедиционный отряд в составе пехотного батальона численностью до восьмисот штыков с пулеметами и двумя орудиями и три сотни конных дунган.
– До Шара-Сумэ тысяча двести газаров, – добавил Наран-Батор, чтобы я лучше мог оценить обстановку.
Газар – расстояние, на котором в степи, в безветренный день, слышен крик молодого здорового мужчины. Для простоты я всегда считал два газара за версту, хотя это чуть больше. По моей карте до Шара-Сумэ выходило примерно пятьсот верст, но порядок цифр был тот же. Даже для обоза и орудий дорога особых сложностей не представляла: китайцы могли добраться до нас дней через десять, дунгане – еще раньше. Без артиллерии справиться с ними нам не под силу, а если осажденные решатся на вылазку, меж двух огней мы тут костей не соберем.
«Когда бледная луна окрашивается кровью… Когда всё вокруг покрывает тьма…»
Слова пастушеской серенады обрели иной смысл.
Наран-Батор старался держаться уверенно, хотя глаза у него были как у побитой собаки. Он поставил нас перед выбором из трех вариантов: штурмовать Бар-Хото до прибытия китайской пехоты и дунганской конницы, атаковать их на марше или снимать осаду и возвращаться в Ургу.
Ему ничего не стоило просто предложить нам высказать свои соображения, как на его месте поступил бы русский или любой другой генерал, но он в самых изысканных выражениях, половину которых я не понял, попросил у нас совета на том основании, что наши советы не раз выручали его в трудную минуту. По форме это была дань обычаю, по сути – демагогия. Главные советчики сидели справа от него, но до поры до времени хранили молчание.
Начали, как всегда, с низших, постепенно восходя по ступеням бригадной иерархии. Все говорили утомительно долго, но никто ни разу не был прерван ни самим Наран-Батором, ни прочими участниками совещания. Если монголы когда-нибудь обзаведутся парламентом, демократия пойдет им на пользу скорее, чем китайцам или русским. Они многословны, но умеют слышать другого; льстивы, но это оборотная сторона их деликатности; медлительны, зато способны без спешки рассмотреть проблему с разных сторон; лживы в мелочах, но в серьезных случаях не боятся сказать то, что думают.