Леонид Юзефович – Поход на Бар-Хото (страница 13)

Заметив мой интерес, Зундуй-гелун двумя пальцами взялся за свой амулет, слегка покачал его и вдруг по-приятельски интимно мне подмигнул. Выглядело это так, словно нас с ним связывает нечто такое, о чем оба мы считаем излишним говорить, благо и без слов прекрасно понимаем друг друга. Лишь тогда я вспомнил, что Дамдин хотел выдвинуть это пучеглазое божество на авансцену религиозной жизни в Монголии.

За два месяца Дамдин неузнаваемо изменился. От наивного юноши, каким я его знал, остался разве что мальчишеский фальцет. Париж, университет, разговоры о возможности совместить кодекс Наполеона со степными обычаями – всё это было в прошлом. В нем текла густая темная кровь Абатай-хана, разжижить которую не могла никакая наука. Он не то чтобы меня избегал, но не искал моего общества, хотя иногда, вечерами, когда жара спадала, являлся к нашей с Цаганжаповым палатке, вызывал меня покурить и отводил душу в монологах о национальном самосознании и необходимости реформ. Вставить в них слово мне удавалось нечасто.

Не удивительно, что к нему, а не к Наран-Батору привели перебежчика-торгоута, вышедшего ночью к нашим сторожевым постам. Часовые спали, и ему пришлось их разбудить, чтобы сдаться им в плен. Дамдин допросил его сам, а потом отослал ко мне, сомневаясь, что выспросил у него всё, что нужно.

Выйдя из палатки, я увидел сидящего на земле немолодого монгола в солдатском хаки. Завидев меня, он вскочил. Я велел ему сесть, сам сел не против него, а рядом, чтобы разговор был более доверительным, и для начала спросил о причине, побудившей его перейти к нам.

Ответ показался мне заслуживающим доверия: он служил в канцелярии здешнего фудуцюня, как именовались правительственные комиссары на местах, после революции сменившие прежних маньчжурских наместников-амбаней, и был единственным среди писарей монголом, поэтому с началом осады ему одному из всех выдали русское ружье и перевели в солдаты. Незаслуженная обида жгла его сердце и взывала к мщению.

Заодно выяснилось, откуда у китайцев наши трехлинейки. Я давно заметил на крепостных стенах вооруженных ими солдат, но понятия не имел, как они к ним попали. Оказалось, партию трехлинеек прислали тордоутам из Урги для борьбы за свободу, но, поскольку охотиться с ними было неудобно, бо́льшую их часть они продали своим поработителям.

Как бывший писарь, перебежчик оказался ценным информатором. Я узнал, что численность гарнизона меньше, чем мы предполагали: всего 180–200 солдат и около сотни мобилизованных поселенцев, включая рабочих и служащих с медных рудников. Провианта – достаточно, колодцы полны водой, а вот огнеприпасов – не более двадцати выстрелов на винтовку.

Понятно стало, почему гамины неохотно вступают в перестрелки и первыми их прекращают, но за хорошей новостью последовала плохая: солдаты готовы стоять до конца, фудуцюнь и начальник гарнизона, полковник Лян, убедили их, что, будут ли они сражаться или капитулируют, монголы никого не пощадят.

Внезапно прозвучало слово «ухырбу» – одно из первых монгольских слов, которые я выучил по приезде в Ургу. Буквальный перевод – «бычье ружье»; так монголы называют артиллерию: степные лошадки слабосильны, орудия здесь издавна перевозят на быках.

– Гамины делают пушку, – рассказывал перебежчик. – Один кузнец обещал полковнику Ляну ее сделать. Полковник Лян обещал его наградить. Полковник Лян дал ему всё, о чем он попросил…

Не похоже было, что он врет, хотя и поверить ему я не мог. Медь в Бар-Хото имелась, но отлить из нее даже самое примитивное орудие, стреляющее ядрами или начиненными порохом бомбами, не так-то просто: требуются специальная печь, огнестойкая глина для форм, много дров или древесного угля. Где их тут взять?

Вечером мы обсудили эту новость с Дамдином. Я напомнил ему о жареной курице из глины и костей, которую Гиршович на приеме у Лины показывал гостям, и сказал, что, вероятно, полковник Лян хочет поиграть у нас на нервах с помощью такого же муляжа.

Дамдин с готовностью принял мою гипотезу, хотя сам я вовсе не был в ней уверен. Покивав, он вынул из планшета и показал мне криво обрезанный лист плотной серой бумаги. С одной стороны его покрывали иероглифы, с другой – витые столбики монгольского «ясного письма».

Дамдин предложил мне угадать, что́ это, но я не стал строить догадок и сдался сразу.

– Прокламация, – объяснил он, – перебежчик принес. Вышла из канцелярии здешнего фудуцюня, адресована тордоутам и китайским солдатам. Те и другие призываются к братской любви, потому что они одной крови. Предками тордоутов были, оказывается, китайцы, женившиеся на монголках, но потомки забыли свое происхождение и переняли у родичей по материнской линии язык и обычаи. Теперь они должны об этом вспомнить, а китайцы – отнестись к ним как к братьям, чтобы вместе сражаться с пришедшими на их общую родину варварами. То есть с нами.

– Тордоуты действительно метисы? – удивился я.

Дамдин взглянул на меня как на идиота и сказал, что для китайцев типично особое строение верхней челюсти с выпирающими вперед зубами – это признак вырождающихся рас. У тордоутов ничего подобного нет.

Возражать было бесполезно. Монголы и китайцы всегда ненавидели друг друга, но, пока существовала Поднебесная империя, они как части единого целого признавали над собой нечто такое, что было выше их национальной гордости и взаимных обид. Теперь одно племя стояло против другого – и никакой правды, кроме племенной, не было ни за одним, ни за другим.

Вчера ко мне домой заявились двое из НКВД – наш поселковый уполномоченный Шибаев и незнакомый молодой бурят с интеллигентным лицом. Своего имени и ранга он не назвал, но стайка из трех красных эмалевых треугольничков-птичек у него на рукаве говорила о невысоком чине – лейтенант или младший лейтенант. Новые знаки различия в госбезопасности ввели недавно, у меня еще не было случая в них разобраться.

Бурят помалкивал, а Шибаев объявил, что у него ко мне вопрос: что я такое пишу вечерами при задернутой занавеске? От кого ему это известно, он не сказал, а я, понятное дело, не спрашивал, но квартирных хозяев сразу исключил из числа вероятных доносчиков – они люди простые, спать ложатся с курами. Погрешить на Ию я не мог, а кроме нее, ни одна живая душа в поселке и на станции не знает о моих вечерних занятиях. Скорее всего, донес сосед, слесарь железнодорожных мастерских, вбивший себе в голову, что я неправильно начисляю ему зарплату. Его домик из рассохшихся старых шпал – следующий по направлению от Селенги, единственное окно смотрит в мое окошко. Ложась спать, они с женой видят в нем свет лампы, а сквозь марлевую занавеску – склоненный над столом силуэт.

Дома у меня лежал черновой вариант служебной записки с предложениями по упорядочиванию финансового учета и контроля на станциях вроде нашей. Я сочинил ее летом и отослал в управление Забайкальской железной дороги в Чите. В газетах писали о набирающем силу рационализаторском движении, мной тогда овладела надежда, что участие в нем повысит мои шансы на возвращение в Ленинград.

Ученическую тетрадку с черновиком этого опуса я и предъявил Шибаеву. Он прочел введение с цитатами из передовиц в «Гудке» и «Правде», но идущие следом ряды цифр заставили его усомниться в своей компетенции. Шибаев отдал тетрадку буряту, тот полистал ее, задал пару вопросов, свидетельствующих о его знакомстве с бухгалтерским делом, и они ушли без обыска.

На нашей улице дома расположены только с одной ее стороны, с другой пологий косогор уходит вниз, к железнодорожным путям и Селенге. Здесь одиноко торчит облупившийся обелиск со столбиком полустертых мадьярских фамилий на нем – памятник расстрелянным казаками красноармейцам-интернационалистам. На другой день, после рабочего дня поднявшись к нему по пути от станции к дому, я с дрогнувшим сердцем заметил у ворот вчерашнего бурята. Сегодня он был в пиджаке с гимнастеркой вместо рубашки.

Я подошел, поздоровался, стараясь держаться как можно естественнее. Он ответил и без предисловий, как у них заведено на допросах, в вопросительной форме напомнил мне о моей даже не прошлой, а позапрошлой жизни: офицер, подполковник, окончил Академию Генерального штаба?

Вопросы носили протокольный характер и не предполагали развернутого ответа. Я отвечал односложно. Эти сведения имелись в моем следственном деле, свое прошлое я никогда не скрывал, разве что ретушировал кое-какие детали, но начало разговора ничего хорошего не предвещало. В моем положении мне было что терять: для большинства таких, как я, ссылка – промежуточный этап между свободой и лагерем.

– В четырнадцатом году были русским военным советником в Монголии? – последовал вопрос.

Этот эпизод моей жизни я тоже не утаивал и честно писал о нем в анкетах. Служба в армии теократического правительства Богдо-гэгена говорила не в мою пользу, но после конфликта с белокитайцами на КВЖД она могла трактоваться и как участие в борьбе с китайскими империалистами. Для выходца из «народа монгольского корня», как называл Дамдин единокровных и единоверных бурят, естественно было бы выбрать второй вариант.

– Я был здесь по другому вопросу, и Шибаев попросил меня зайти к вам вместе с ним, – почему-то решил он объяснить, что́ его вчера ко мне привело. – Я старше по рангу, ему хотелось узнать мое мнение о вас. По дороге он изложил мне вашу биографию, поэтому я вас и узнал. Изменились, конечно, за двадцать лет, но узнать можно.