Леонид Юзефович – Дачники. Любовь, дружба, семейные тайны, летние романы и комары – в рассказах современных писателей (страница 6)
Серебристого сбрасывают с подножки поезда, бьют по вцепившимся рукам прикладом.
У соседа по парте – его голосистую сестру – как они ссорились по пять раз на дню, как кричали друг на друга ещё сегодня утром! – толкает молодчик в серой шинели, сестра падает на пол, лезвие вспыхивает на солнце, но внезапно новым лезвием – визг, животный, жуткий. С печки на палача кидается Хамам, пружинит на плечи, начинает когтить лицо, целится в глаза, и вот уже вместо лица кровавое месиво. Сестра всегда говорила, что Хамам никакой не кот, а маленький человек, и он смеялся над глупой Розой.
У того, что словно постоянно щурится, – перетаптываются в глазах сапоги. Одни и другие. Грязные, в сухой бледно-рыжей глине, и начищенные, чёрные, воняют дёгтем. Кровать ходит ходуном, поскрипывает, мнутся сапоги, и стонет-скрипит кровать. На кровати мама. Она молчит, только очень громко дышит. Под кроватью сжался в чёрствый калачик он, мамин любимец, Аарончик, и больно царапает плечо доска, из неё торчит боком гвоздь, только если совсем сильно вжаться в пол – нормально, но долго так, конечно, не вытерпишь. Внезапно сапоги замирают, разворачиваются. Кончаются вздохи. И серые мамины войлочные тапки – с двумя бусинками ягодками, он любил их трогать пальцем – покорно идут за ними.
Неужели в тюрьму? Почему отец уехал вчера, почему братья в другом городе, а он ничего не может и должен лежать тут клубком в пыли? Мама у входа с чем-то возится, одевается? Сапоги торопят её злыми словами. А она, уже от самого порога, вдруг поёт, да так знакомо, так сладко, будто на ладонях качает сердце:
Учитель отворачивается – его мутит, мотает головой: нет, нельзя смотреть им долго в глаза.
2
Он ставит на стол захваченный из дома высокий кувшин цвета охры, рядом белую пузатую чашку. Вот возьмите краски, и бумагу директор нам выдал, и кисти – на всех должно хватить!
Чашка белая, и кувшин поэтому – видите? Тоже с белым облачком вот тут. Так и попробуйте нарисовать.
И они сжимают кисточки, делают, как он говорит, им так хочется красиво нарисовать, но скучают одинаковые кривоватые кувшины на рисунках, и кто-то рядом растит зелёную траву, а кто-то цепь облачков вокруг, а у того, что с бровями и углями, – на боку кувшина пасётся белая коза. Тесно им с кувшином и чашкой.
На следующий урок он приносит ядовито-зелёный чайник с широким носиком – горластый, звонкий, где он только его раздобыл? За чайником приспосабливает алый лоскут, это фон, чтобы была картинка.
Вот их двое – красный, зелёный. Слушайте теперь внимательно, какой цвет громче? Кто кого перекричит? Или никто, только зря охрипнут? Вот это и нарисуйте.
И они замирают и работают, набрасываются на рисование как на еду, изголодались по обычным детским делам, рисунки полыхают зеленью, а потом тянут руки, галдят: товарищ Шагал! Посмотрите, у меня получилось?
И даже самый скромный, сероглазый, шепчет: ריכטיק געצןיגו חאבאיך עס? [2]
О, все вы, дети, рисуете совершенно правильно. Мальчики были из еврейских, разорённых погромами семей. С небес Киевщины, Черниговщины, Волынщины – куда только не затекали они до смерти перепуганным дождиком! Их выпаривали, вынимали – из канализационных люков, подвалов, из-под мостов, снимали с поездов, выковыривали из-под вокзальных лавок, – пока не собрали сюда, в детскую колонию “Третий Интернационал”, в Малаховку. Родителей в живых не было ни у кого.
Он теперь им родитель. Или дядя? Мальчики им любуются, восхищаются. Товарищ Моше ни на кого не похож. На ногах у него сандалии на высокой подошве из пробки: купил возле площади Республики! Так он им сказал. На голове – шляпа. Из-под шляпы рвутся во все концы кудрявые волосы. И лицо у него каждый раз разное – то узкое, лисье, то широкое, как у медведя.
Однажды явился в изумрудной рубашке, и засияла в классе прозрачная майская роща, в другой раз пришёл в оранжевой шёлковой, и в пасмурный день загорелось солнце. Откуда он только берёт такое? Из Парижа! Есть такой город, Натан точно знает, в их городке над лавкой с тканями, кружевами, платьями плясала синяя вывеска в завитушках: “Парижские моды”.
Чайники получились голосистые, один перекрикивал другой, все тянули упрямые носики, лоскут проиграл, у многих был каким-то розовым, теперь зелёную краску придётся новую покупать, до капельки вышла. Красная осталась на дне.
Провожают мальчики его нехотя, ждут не дождутся, когда снова запоёт в классе цветной праздник и мокрая радуга мостиком перекинется через форточку.
Но дни бегут. И вот он снова шагает по коридору. Все ёрзают, тянут шеи, уже совсем не боятся его, шумят: что там у него в руках? Ветка жасмина? Опять кувшин? Но в руках у него ничего нет.
Сегодня, товарищи, у нас свободная тема. Нарисуйте, что вам хочется. О чём поёт ваша душа.
Где же наша душа, ребе? И что же она поёт?
Какой я тебе ребе, Илюша. У меня вон даже бороды нет.
Бороды нет, но глаза у ребе были как у тебя. И смотрел он так же. А один раз погладил меня по голове. Это когда наша маленькая Лия скончалась.
И тянется рука учителя к Илюшиной тёплой стриженой голове.
По детским рисункам летят самолёты, на крыльях – огромные красные звёзды. Едет трактор по полю. Красноармейцы маршируют. И лошадь стоит рядом с солдатом на зелёной траве, худая, в тоске. Вот она хорошо получилась, Яша, и чем-то напоминает тебя. Никто не радуется на этих рисунках. Всё тут всерьёз.
Но послушайте, мир – это чудо. Помните, что мы увидели в прошлый раз за окном? Верно, радугу, дети. Пойдём гулять!
Товарищ Моше скручивает в рулон бумагу, берёт под мышку, подхватывает мешочек с углём и ведёт их в парк, в Плоховое, произносит новое слово: “пленэр”. Они шагают вдоль штакетника, Давид ладонью ведёт по палочкам, осторожно, не посади занозу! Приближаются к узорчатому входу: аллея, большая круглая клумба – пионы, нарциссы, первые розочки. Берёзы. Старушка бредёт с белой собачкой на поводке. Пожилой человек тихо ведёт под руку жену в тёмном длинном платье.
Товарищ Моше тянет учеников в сторону, в глубину, где уже ни аллей, ни старичков, только заросли и тропинки: кто найдёт цветок, тот и молодец!
Вот, учитель, ландыш спрятался. Такие росли у моей мамы. Мама говорила, так пахнет в эдемском саду. И это верно – учитель рад.
А вот одуванчик уже почти отцвёл, это в счёт?
В счёт, конечно, он постарел, но пока живой, просто поседели его жёлтые волосы. И стал он воздушный. Подожди, Борух, не дуй. Сначала нарисуй его. А потом можно подую? Потом да.
Аарон, раз ты обнаружил ландыш, он твой.
Рисуйте, рисуйте что видите, и посмотрите, сколько радости тут, в том, что Бог сотворил и подарил нам.
Товарищ Брицман говорил на уроке, что Бога нет! Это он шутил, дети, боялся красноармейцев.
Изя, что ты хохочешь? Бабочку поймал? Щекотно? Отпусти, пусть летит на волю.
Да, бабочку тоже можно. И лютики – солнечные точки!
Посмотрите, что я нашёл, товарищ Моше, – Давид тянет его в сторону, за деревья – там нежная фиалка растёт в теньке, под елью, и словно живая смотрит, как же тебе повезло, конечно, нарисуй.
Пенёк? Хорошо, тогда не буду на него садиться.
И они разбредались, рассаживались на траве и рисовали на клочках, захваченных им из школы, без красок, углём, что видели, что нашли.
Товарищ Моше! А я дятла нарисовал, в ермолке, как у моего деда.
Какой красивый дятел, Натан, так это он стучит сейчас, да?
Да, только Давид его спугнул. У!
Как вы хорошо рисуете, когда пишете с натуры, и смотрите – рисунки повеселели. Как я этому рад, дети. И даже краски вам не нужны, они проступают сквозь бумагу, видите?
Улыбка порхает по его губам, и с каждым рисунком он разговаривает. Вот как ты обветшал, дедушка-одуванчик. А тебя, девочка, опять тянет на сладкое, и каждый цветочек приглашает тебя на пир. А ты помнишь, что и ты был когда-то деревом? Теперь ты нам табуретка.
Мальчики смеются. Птицы захлёбываются. Дятел стучит.
До среды, товарищ Моше! Вот бы снова пойти гулять.
3
Но в среду с раннего утра сыплет дождь, капли текут по стеклу. Птицы и котики попрятались.
Учитель сегодня в белой рубахе, цветном жилете, вымок, пока дошёл, но не грустит – смотрит на них и опять им рад. Он видит: вот теперь они готовы – и просит.
Нарисуйте-ка ваше самое большое счастье. Время, место вашего счастья. Людей, с которыми вам было хорошо.
Как это – время счастья, товарищ Моше? Ой, дети! Когда весело вам было так, что смеяться хотелось или плакать – невозможно понять!
А у тебя такое случалось, товарищ Моше?