Леонид Влодавец – Простреленный паспорт. Триптих С.Н.П., или история одного самоубийства (страница 45)
Слабенькая лампочка озарила пыльный хаос. Сундук стоял все там же, и уже совсем прогнившее рваное одеяло его накрывало. Пахло пылью и мышами. Другие, когда-то нужные предметы, тоже стояли здесь забытыми и заброшенными. Жестяное, тронутое ржавчиной корыто; рассохшаяся кадушка; стульчик с дыркой для горшка — его отец сделал еще для Зинки; отломанная голова от Зинкиной куклы; рама от велосипеда; чугунок, несколько облупленных и ржавых кастрюлек. Еще какие-то тряпки, обрывки, обломки старой, исчезнувшей жизни.
Замка на сундуке не было, но открылся он с трудом, очень уж долго в него не лазали. Сверху валялся ворох тряпок: Серегина ковбойка с многими дырами, Зинкино платье, залитое чернилами, изъеденная молью материна кофта и отцовский пиджак, донельзя затертый. Были еще какие-то, но Серега уже толком не помнил, чьи это вещи. Выкинув больше чем наполовину забившие сундук тряпки, Панаев увидел несколько коробок и мешочков, какие-то бумажные связки. В мешочках лежали какие-то пуговицы разных калибров. Видно, мать отпарывала их от старых вещей и приберегала. Отдельно лежали военные, со звездами, отдельно — штатские. Еще в одном мешочке навалом были набросаны медали, на грязных, пропыленных и пропотелых линяло-выцветших лентах.
Эти позеленелые кружочки уже много лет никто не надевал. И ордена тут тоже лежали, но какой из них отцовский, а какой материнский, Серега не знал. В бумажных связках оказались письма, фотографии. Почетные грамоты, рисунки, которые Серега малевал в первом или пятом классе. На фото были люди, которых Серега когда-то хорошо знал, но сейчас путался и не мог определить, кто есть кто. Вот выпускное фото, Серегин класс: Галька, вот-вот готовая прыснуть со смеху, Гоша, уже тогда хмельной и дурковатый. А большинство он не помнит, все разъехались кто куда…
Коробки были единственным местом, где еще мог лежать крест. В одной оказались елочные игрушки: стеклянные и картонные. В другой — клубки шерсти: должно быть, мать распустила какие-то старые вязаные вещи. В третьей — футляр со стаканом и серебряным подстаканником. На подстаканнике гравировка: «Пей чаек, комбат, и помни нас! Офицеры 3-го МСБ. 1958 г. 9 мая». Да, приезжали какие-то. Может быть, и тот, кто налил отцу последнюю в жизни рюмку, тоже был тогда. В последней коробке под крышкой оказался слой ваты, затем какой-то пакет. Пакет был тяжелый, и на ощупь казалось, иго там лежит крест.
Однако когда Серега раскрыл его и развернул промасленную бумагу, то увидел нечто совсем другое.
Это был пистолет, настоящий боевой пистолет ТТ. И еще была картонная коробочка, где в гнездышках поблескивали непробитыми капсюлями вполне свеженькие, чуть-чуть потемневшие патроны. Серега никогда не знал о нем, и, наверное, это было хорошо. Тут же выяснилось, что пистолет наградной. В коробке нашлось на него разрешение, которое, скорее всего, уже давно утратило силу. На самом пистолете имелась монограмма: «Милой Тосеньке за 30-го фрица. 12 апреля 1945 г.». Обойма в рукояти была пуста. Серега понажимал пружину; она совсем не устала, вполне могла подать патрон. Пощелкав затвором, Серега положил пистолет на место, а затем спихал все барахло обратно в сундук. Потом курил, долго, очень долго…
Спать он лег уже в третьем часу ночи, а заснуть отчего-то не мог почти до самого утра.
ПЕРЕД ПЛАНКОЙ
Наедине с собой Серега очень не хотел оставаться, поэтому заторопился на работу, хотя там, честно говоря, делать было почти нечего. Кэвээнное оформление готово, «Вернисаж-аукцион» оформляют «спектровцы», а фильмы ни в кино, ни в видеозале серьезно не поменялись. Можно было вполне показаться на работе попозже. Однако, когда Люська, приготовив на завтрак жареный хлеб в дополнение к остаткам ужина, покинула Серегину жилплощадь, он тут же побежал в клуб.
Вернисажные картины были почти все на местах, освещение расставлено. «Береты» кое-где еще копошились, приводя все в порядок и раскатывая ковры. «Истина» висела на почетном месте и была очень толково освещена. Судя по красочным плакатам, развешанным по городу, и огромной афише у клуба, мероприятие было намечено провести в субботу с 11 утра. В начале предполагался осмотр картин в течение двух часов, затем обеденный перерыв, а с 14 часов до 18 — аукцион. На аукцион попадали не все картины, а лишь те, что наберут большинство голосов посетителей. К каждому пригласительному билету прилагалась карточка, расчерченная на 128 маленьких квадратиков. Покидая зал, посетитель должен был сделать три просечки в квадратиках с номерами лучших, с его точки зрения, картин. Потом эти карточки запускались в ЭВМ и обсчитывались. 16 картин, за которые будет подано наибольшее число голосов, будут разыгрываться, начиная с тех, которые наберут наименьшую сумму баллов. Еще в пригласительном билете имелся список выставленных картин с указанием фамилии автора и начальной оценочной цены: «Истина» — С.Н.Панаев — 1000 руб. (176 долл.).
Билет Панаеву как участнику принесли бесплатно. «Истину» оформили тонким аккуратным багетом алюминиевого цвета. Впервые Серега видел свою фамилию напечатанной: Кроме того, на багете «Истины» имелась табличка. «Может быть, отсюда начинается Слава?» — полезла в голову непрошеная и нескромная мысль.
Но чувство юмора еще было, а пессимизма Серега никогда не имел в недостатке. Он провел занятие со своими старшими питомцами и тут же заторопился в Дом пионеров.
Заведение это когда-то составляло гордость городского начальства. Еще в конце тридцатых здесь был разбит пионерский парк с прудом, лебедями, качелями, каруселями, тиром и стадиончиком. А в самом центре парка, на краю Парадной площадки, воздвигли здание с мощными дорическими колоннами, фронтоном и гипсовыми статуями пионеров по обе стороны от гранитной лестницы, ведущей к портику. Гипсовые пионеры — мальчик и девочка — отдавали салют. Сейчас было непонятно, перед кем это они тянутся, но раньше — и Серега это еще хорошо помнил — посреди огромной клумбы на Парадной площадке возвышался пятиметровый Сталин в шинели и фуражке. В 1961 году пришло указание снять монумент. Пригнали пятитонный кран, самосвал и кое-как сдернули статую. Серега бегал глядеть.
Собралась довольно заметная толпа, приехал понаблюдать и тогдашний начальник милиции с несколькими сержантами. Никто из собравшихся ничего не говорил. Не было ни одобрительных, ни осуждающих криков. Только какая-то бабулька, седенькая, маленькая, вдруг всхлипнула и залилась слезами. Молодая женщина, испуганно озираясь, поспешила увести бабульку.
Свалить-то статую свалили, а вот погрузить не могли. Лабрадоровая громада весила много больше, чем пять тонн. Приказа колоть статую на куски никто не отдавал, а инициативу на это дело никто проявлять не хотел. Поэ-тому решили, что генералиссимус может немного полежать в снегу… Но на утро все, кто уже знал, что Сталин свергнут с пьедестала, были ошарашены слухом, что статуя оказалась вновь на прежнем месте. Серега сбегал и убедился, что это так. На сей раз начальник милиции приказал всем убраться из парка, а статую взорвали толовой шашкой, пробурив в животе генералиссимуса шпур. Около двух лет пьедестал пустовал. Поговаривали, что на него установят Хрущева. Однако на это место была воздвигнута бронзовая скульптура «Пионеры-партизаны». Мальчик и девочка в ватниках, пригнувшись, вглядывались куда-то в фасад Дома пионеров. Девочка что-то показывала мальчику, а мальчик прикладывался из ППШ. Злые языки утверждали, что девочка показывала мальчику на кабинет директора Дома пионеров и говорила: «Ну-ка, Ваня, дай-ка туда очередь!» Другая версия гласила, что пионеры-партизаны по ночам обстреливают своих гипсовых коллег. Действительно, хотя гипсовых пионеров одно время упорно подновляли, но от действия ветровой и водной эрозии, от мороза и жары гипс постепенно размокал, трескался и рассыпался. Кроме того, живые пионеры довольно часто закидывали гипсовых снежками, отвинчивали от них куски рук и ног, отшибали носы и уши. Гипсовые бедняги перенесли такое, что и не снилось пионерам-партизанам. На посеревшем гипсе писали все известные матерные слова, пририсовывали некоторые части тела, заливали их чернилами. Однако снести их отчего-то не дозволялось, и они продолжали гордо смотреть в вышину потрескавшимися глазами и отдавать пионерский салют несуществующему вождю, хотя их перебитые во многих местах руки держались только на проволочной арматуре.
Внутри Дом пионеров был тоже рассчитан на прежние времена. Там были толстые стены и маленькие комнаты, тесные туалеты и большие, вытянутые в длину залы. В кружках и секциях жизнь теплилась с трудом. В авиамодельном кружке строили резиномоторные модели из планок и папиросной бумаги. В судомодельном — яхты из долбленых чурок. Девочки вязали на спицах, танцевали и пели. Среди мальчиков наиболее популярна была секция бокса. Трое из десяти юных боксеров уходили в большой спорт, пятеро — на скамью подсудимых, а двое оставшихся становились комсомольскими работниками.
В изокружке числилось двадцать пять человек, но больше десяти собиралось редко. Во-первых, Серега считал, что рисовать научить можно только того, кто хочет этого сам, а не идет вслед за приятелем. Во-вторых, надо было иметь хоть какие-то способности и, по крайней мере, но быть дальтоником. Впрочем, у Сереги был случай, когда один из его учеников, не различая цветов, оказался прекрасным графиком. Без всякого образования, не считая изокружка, он уже сейчас мог бы сидеть на Арбате и брать по четвертному за экспресс-портрет. Однако этот мальчик в данное время находился в ВТК за угон мотоцикла, наезд на пешехода, а также за сопротивление сотрудникам милиции.