Леонид Влодавец – Простреленный паспорт. Триптих С.Н.П., или история одного самоубийства (страница 44)
И мозг сам по себе, противореча сделанному выводу, — ни одна ЭВМ этого пока не может! — стал лихорадочно выбирать новую тему… Метались какие-то черные квадраты, спирали, углы, расплывчатые контуры фигур, мутные лица… Неужели все? Но может быть, не сегодня, не сейчас? Завтра… Как в детстве, когда начинал заставлять себя делать зарядку… Не хватало воли, откладывал, откладывал — так и не начал делать…
На улице послышались шаги. Среди ночи они были хорошо слышны. В свете фонаря мелькнуло лицо: борода, усы и длинные, до плеч, волосы. Человек прошел мимо калитки, пропал в темноте. Шаги тихо прошуршали, медленно удалились, тишина восстановилась, но лицо осталось… Лицо Христа. «Уверовать, что ли? — немного цинично подумал Серега. — В богомазы податься…»
Когда-то у него было увлечение иконописью, но быстро прошло. Техникой он кое-как овладел, наверное, мог бы работать подделки, однако стало скучно. Было у него и что-то вроде «Возрождения», когда он пытался изображать античных богинь… Стоп! В глазах Сереги возникла неожиданная и непонятная пока сцена. Мрак, в центре пятно света, крест с распятым Иисусом и млечнобелая, излучающая сияние женщина…
Что это? Серега пока не мог объяснить? Ангел? Нет. Богоматерь? Нет! Любопытно. Папироса у Сереги догорела, он вернулся в дом, залез на кровать, перебрался через Люську к стене и стал думать… Он уже почти задремал, когда внезапно тишину прорезал дикий Люськин визг. Она вскочила и села на постели, ошарашенно вертя головой.
— Приснилось? — спросил Серега, сам малость перепугавшись. — Чего?
— Г-гоша… — пробормотала Люська. — Гоша приходил!
— Ну и что? — сонно сказал Серега. — Чего ему надо?
— Ты что, дурак? — сердито буркнула Люська. — Он же мертвый!
— Во сне же…
— Ты молитвы знаешь? Ну хоть какие-нибудь?
— Нет, — сознался Серега, — не знаю.
— И я не знаю. Все думаю, что в церкви надо побывать, а не могу. Тебя крестили?
— Нет. Тогда с этим строго было. А у меня и отец, и мать — партийные.
— А меня вот крестили. Говорят, если крещеный, так в церковь обязательно ходить надо, а то беды не оберешься. Вот я не ходила и в тюрьму попала… А теперь Гоша приходил. Велел в партию вступать…
— Приснится же такое! — Серега чуть не заржал в голос. — Теперь надо тебе срочно из христиан выписываться и заявление подавать.
— Да… Тебе хорошо, ты его не видел… Знаешь, как страшно. Он же не похоронен еще… А мы тут развеселились, разгулялись. Нам-то весело, а ему каково?
— Ладно, спи, я тебя покараулю.
— И засыпать-то страшно. Я тут фильм видела у Семы, как один американец, которого убили, во сне приходил и душил… Жуть!
— Ты лучше на порнуху туда ходи, это веселее…
Кое-как Люська заснула, а Серега подумал: «Вот жизнь у нас — с ума свернешься! Привидения в партию вступать требуют! И смех, и грех… А-все от нервов. Глушим в себе что-то, держим под спудом, а потом как выпустим — раз! — и черт те что выходит.
Люська бормотнула что-то во сне и сказала потом довольно внятно:
— Ушел Гоша, ушел. Спи спокойно, Сереженька…
ПОИСКИ
•
Среда получилась довольно удачным днем. В клубе Серега отобрал трех своих «мастеров» и с их помощью в течение дня закончил кэвээнские декорации. Виталий Петрович был в восторге. Удалось повидаться и с Владиком, хотя Сереге этой встречи не хотелось. Дело было в коридоре, где монтировали выставку.
— Сережа, — позвал Смирнов, — мы как раз хотим с тобой посоветоваться. Не можем найти для твоей «Истины» нужное место…
— Нужное место у нас на первом этаже, — усмехнулся Серега, — если справа от лестницы — женское, если слева — мужское.
— Можно без каламбуров? Все ребята говорят, что это гвоздь… Гвоздь выставки и аукциона, естественно. Мы показали слайд с твоей «Истины» мистеру Клин Гельману, и он сказал: если слайд передает ее достаточно точно, то он возьмет даже за миллион. Представляешь себе?
— Дураку деньги некуда девать, а вы и рады…
— Да нет, он прижимистый. Просто знает цены на такие вещи. У нас не «Сотбис», но они тоже когда-то начинали. Показали слайд и Кендзо Мацуяме. Этот сказал, что купит обязательно. Представляешь себе такую дуэль? Знаешь, сколько они смогут нагнать цены? По нашим данным, у каждого больше чем по сто миллионов.
— А начальную какую даете?
— Тысячу рублей. Ориентировочно, конечно… Все-таки я тебе хочу еще раз предложить — возьми то, что причитается. Надо все оформить, а то мне эта картина руки жжет. Я чувствую себя вором, понимаешь?
— А сейчас как ты ее хочешь выставить? Под чьей фамилией?
— В том-то и дело, что она у меня не дареная, не купленная. Дарственную написал хотя бы… Или уж продавай задним числом.
«А, пропадай моя телега!» — махнув рукой на сомнения, Серега загнал «Истину» за тыщу. Уже потом он сообразил, что Владик себя не обидел. Продав картину, Серега уже не мог претендовать на деньги от мистера Клингельмана или Мацуямы-сан. Теперь это была собственность «Спектра», и все денежки шли в карман Владика и его друзей. Но Серега не чувствовал себя обманутым.
Радостью этого дня был баллон с газом, который наконец-то привезли. Кроме того, вечером пришла Люська с курицей и баночной селедкой. Это уже походило на семейную жизнь, и Серега с некоторым смущением сказал:
— Ты, Люсь, уж больно тратишься на меня. На вот… две сотни…
— Это чего, уже расчет, что ли? — прищурилась она. — Надоела?
— Нет. Это как жене, на хозяйство.
Фыркнув, не без удовольствия, Люська деньги забрала. Похоже, ей понравилось быть в роли жены, и она, отстранив Серегу, изготовила ему курицу по всем кулинарным правилам так, что пальчики оближешь. От вчерашнего пиршества тоже осталось порядочно, взялись доедать, но так все и не доели.
— Гальку в ту среду судить будут, — сообщила Люська. — Жена ее братца двоюродного приходила. У них похороны, так ей вне очереди. Ругалась, спасу нет! Я и то столько мата не знаю. «Расстрелять ее надо, тра-та-та, самой глаза повыкалывать!» — и в рев. Страшное дело! Во озверел народ, а? Наши бабы говорят, что до гражданской войны может дойти… Правда, что ли?
— Не знаю, — хмуро ответил Панаев, — теперь вообще, черт те что может быть! Только я думаю, это уж очень страшно будет. А если сгоряча ракетами начнут друг друга фигачить? Тут не то что Чернобыль, а уж не знаю что получится… А у нас если уж задрались — то не остановишь.
— Говорят, продавцов первых порежут…
— Ну, видать, насолили очень.
— Серенький, я к тебе прятаться приду… Пустишь?
— В кровать, что ли? Прячься! Хоть сейчас.
Сегодняшний секс получился какого-то спортивного стиля. Не то йога, не то ушу, не то аэробика. В общем, весело и капельку безобразно. Бегали по комнатам, ползали по полу, прижимались к стенам…
Во время этих игр, когда Люська, ухватив Серегу за запястья, изобразила из него распятие, в голове Панаева вновь мелькнула прежняя картинка, которая привиделась ему ночью: Христос на кресте и женщина… Искушение? Соблазн? Что же все-таки за дама вертится вокруг Спасителя? Или она языческая богиня, снизошедшая к человеку, отвергнувшему ее ради веры в единого Бога? Ересь?! А почему бы и нет! Время нынче такое, все ереси всплывут ли, они, как известно, не тонут… Или это символ вселенской любви?
Но, конечно, додуматься не позволяла обстановка. Слишком уж азартна и непоседлива была сегодня Люська…
Когда засылали, Серега спросил:
— А не знаешь, Гошу когда хоронить будут?
— Никогда, — зевая, ответила Люська. — Он себя продал. С него скелет пойдет на учебное пособие. Потроха раньше заспиртуют, мозги. Может, для медучилища, а может, еще для кого…
— Бр-р… — поежился Серега. — Веселая жизнь! И почем, интересно?
— Рублей пятьсот, говорят.
— Это всего-то? За человека?
— Да он же весь проспиртованный, от него же на запчасти ничего не возьмешь — все гнилое… Ты что, тоже, что ли, решил продать?
— Да нет… Мне пока не надо, сегодня тыщу получил за картину.
— Вот так вот, а мне, значит, как жене, двести?
— Ладно, посмотрим на твое поведение, а то и прибавим…
— Спасибо, гражданин начальник…
Люська лениво потянулась к нему, скользнув гладкой грудью по его ребрам, поцеловала и погладила по щеке. Она заснула быстро — набегалась, видно, а Серега заснуть не мог, хоть и устал. Уже прочно врубилась в мозг эта картинка. Христос должен быть неживым, это теперь Серега знал точно. Он должен быть чем-то средним между распятием и иконой, но не объемным. Женщина, напротив, должна быть очень земная, такая, какими греки видели своих богинь. Только сияние должно вызывать сомнение в ее плотском естестве… И лица ее не стоит показывать. Пусть стоит спиной и тянется руками к его кровоточащим запястьям на кресте. Да, но тогда она получится огромной, а Христос — коротышкой. И она заслонит его почти целиком, если соблюсти пропорции… Может быть, так и надо? Нет, надо прикинуть…
Где-то ведь у них было распятие! Еще на втором курсе какой-то приятель подарил Панаеву настоящее распятие, приобретенное в литовском костеле. Серега его привез домой, прибил над кроватью, но мать его сняла: «Ты чего, в Бога веришь?» — «Нет…» — «А зачем вешаешь? Не срамись!» Кажется, она его не выкинула, а положила куда-то. Вроде бы в тот самый сундук, который стоял в кладовке. Серега уже не помнил, заглядывал он в этот сундук, когда вступал в права наследника, или нет. Не терпелось поглядеть, и Панаев слез с кровати. Не включая света, вышел в коридор, в кромешной тьме прошел привычную дорогу, толкнул дверь, в которой по-прежнему не было замка, щелкнул выключателем.