Леонид Свердлов – Воля богов! (страница 43)

— А чему радоваться? Этот мерзавец Парис остался безнаказанным и может дальше похищать чужих жён, Троя, этот рассадник разврата, стоит как ни в чём не бывало. Сколько лет потрачено впустую! Делай что хочешь — твоя воля, но учти, не все тут с тобой согласны.

— Какая ты, оказывается, кровожадная! Была б твоя воля, ты, я вижу, троянцев живьём бы съела. Что же в них плохого? Они мне регулярно приносят хорошие жертвы.

— Приносят! Мальчиками для забав!

Гера резко указала пальцем на Ганимеда. Громовержец вздохнул:

— Ах, вот оно что! Так ты из-за этого просишь меня уничтожить целый город?

— Конечно, кто я такая, чтобы тебя о чём-то просить! Я не Фетида, не царевна какая-нибудь длинноногая. Я всего лишь твоя жена! Я ведь не прошу Балканы передвинуть или море осушить. Я прошу уничтожить один-единственный город. Ты можешь это сделать просто потому, что я об этом прошу?

Гера не догадывалась, что разговор развивался в точности так, как хотел Зевс. Всем, кто наблюдал за их беседой, казалось, что Гера вот-вот заставит Зевса переменить решение, но на самом деле Зевс уже всё решил и уверенно вёл жену к заранее подготовленным ловушкам.

— Ты всего лишь просишь, чтобы я позволил разрушить мой любимый город. А если бы я захотел разрушить твой любимый город, что бы ты сказала?

Гера нервно рассмеялась:

— Можно подумать, тебе на это нужно моё разрешение! Какой город ты имеешь в виду? Микены? Спарту? Аргос? Да пожалуйста! Разрушай, если охота!

— Как насчёт Карфагена?

Гера бросила на Зевса быстрый злобный взгляд. Зевс усмехнулся:

— Это я так спросил, для примера. Не будем опять ссориться — дело того не стоит.

Он оглядел собрание и добавил:

— Афродиты, я вижу, тут нет, так что скажу, пока она не слышит: она молодец. Хотела спасти Париса и спасла. Вы бы на её месте стали меня просить и канючить, будто я тут единственный бог. А она просто взяла и сделала.

— И ты ей разрешил? — быстро спросила Афина.

— Не припомню, чтобы она спрашивала разрешения, — рассеянно ответил Зевс и, хлопнув ладонями по коленям, встал. — Пойду отдохну. Больше меня попрошу сегодня не беспокоить.

Он повернулся к собранию спиной и вышел, опираясь на плечо Ганимеда.

Гера бросила стремительный взгляд на Афину. «Афина! Быстро!» — прошипела она, но та и сама уже всё сообразила, вскочила и опрометью бросилась к Трое.

А там вовсю праздновали заключение мира. Греки и троянцы братались, пили на брудершафт, обменивались оружием и адресами. Приносились жертвы, готовился праздничный обед.

Грохот металла на мгновение заглушил шум пира. Это Афина так спешила, что зацепилась с разгону за брошенный кем-то щит и, загремев доспехами, растянулась у всех на глазах так, что искры полетели. Но она быстро вскочила и смешалась с толпой веселящихся, и воины в большинстве своём её не заметили, продолжая праздновать, так и не поняв, что это был за шум.

— Прибежала папенькина дочка, — проворчал какой-то грек. — Явилась не запылилась. Сейчас опять начнёт всех за войну агитировать.

— Да нет, — возразил ему какой-то троянец. — Это её, наверное, отец послал, чтобы мир между нами утвердить.

— Ну, дай-то Зевс!

Афина между тем присоединилась к группе ликийцев — троянских союзников и, усевшись в их кругу, небрежно бросила:

— А что, парни, Парис-то каков!

Ликийцы громко расхохотались, приняв слова богини за остроумную шутку. Люди они были простые и любую небрежно сказанную фразу, смысл и назначение которой не понимали, считали шуткой.

— Я думаю, он много дал бы за то, чтобы увидеть сегодня похороны Менелая, — продолжила Афина тем же тоном.

Ликийцы снова расхохотались.

Афина поморщилась, что, впрочем, под шлемом было незаметно, и уже серьёзным тоном повторила свои слова, обращаясь к Пандару — лучшему стрелку среди ликийцев:

— Я думаю, Парис много дал бы тому, кто убьёт Менелая.

Знаменитый стрелок был человек жадный и умом недалёкий.

— Много? — переспросил он. — Сколько много?

— Я думаю, он отдал бы за это всё: золото, серебро, изделия из меди.

— Изделия из меди? Кубки и треножники?

«На что мне приходится идти!» — с тоской подумала Афина. Больше всего на свете она терпеть не могла тупых мужчин, и общение с Пандаром было ей невыносимо, но ради святого дела она готова была стерпеть и это.

— Кубки и треножники, — медленно, стараясь не раздражаться, ответила она. — А ещё подставку для сандалий, инкрустированную слоновой костью.

— Совершенно бесполезная вещь, — задумчиво сказал Пандар. — Хотя… слоновой костью, говоришь, инкрустированная?

— Слоновой костью с золотом! И ножки точёные! — закричала Афина и, не в силах больше выдерживать этот разговор, вскочила и покинула ликийцев.

Посеянные ей семена упали в основательно унавоженную, хоть и не очень плодородную почву. Немного поразмыслив, Пандар еле слышно проговорил: «Ножки точёные!» — и вслух сказал:

— Мужики, прикройте меня.

Ликийцы встали, закрыв его щитами, чтобы греки не могли увидеть, что он делает. А Пандар достал лук, натянул тетиву, вложил стрелу, прицелился в Менелая, беседовавшего неподалёку с Агамемноном, и, коротко попросив помощи у Аполлона, выстрелил.

Афина наблюдала за этим, довольная, что её слова не пропали даром. Но, готовя покушение на Менелая, она вовсе не хотела его смерти.

— Менелай, берегись! — закричала она.

Менелай обернулся, стрела, летевшая в него, скользнула по поясу и, пробив доспехи, воткнулась неглубоко, но вызвала сильное кровотечение.

— Измена! — закричали греки.

— Врача! — закричал Агамемнон, бросаясь к брату.

— Менелай! Только не умирай! — кричал он, хватая его за плечи. — Как я домой вернусь?! Надо мной же все смеяться будут!

Но прибежавший врач осмотрел рану, без труда извлёк стрелу, наконечник которой не ушёл под кожу, сообщил, что рана не опасна, и перевязал Менелая.

Ни о каком мире теперь не могло быть и речи. Только полный разгром и разорение Трои могли искупить вероломство её защитников. Войска противников вновь разделились и стали готовиться к бою. Командиры строили бойцов, Агамемнон шёл вдоль войска, хвалил одних, а других ругал. Он объявил благодарность критянам и обоим Аяксам, велев принести им вина для поддержания боевого духа. Остановился рядом с Нестором, который со стариковской педантичностью занимался построением отряда. Колесницы он поставил перед фалангой пехоты, расставил наиболее смелых и надёжных воинов сзади, а тех, кому он меньше доверял, в первых рядах, чтобы в случае чего им было некуда бежать.

— Главное — держите строй, — говорил он конникам. — Чтоб никто вперёд других не лез! Строй в бою — первое дело. И не забывайте выставлять вперёд пику, когда на вас вражеские колесницы пойдут. Это ещё великие герои древности знали, не нам чета. Много побед так одержано было. И мы победим, если всё правильно делать будем. Храбрость — она в драке нужна, а в бою нужна дисциплина.

— Славный старик! — с восхищением сказал Агамемнон. — Если бы можно было сделать так, чтобы старели другие, а ты оставался молодым, ничего другого мне бы для победы не понадобилось.

— Это точно, Агамемнон Атреевич, — отвечал ему Нестор. — Я и сам хочу сейчас быть таким, как в те времена, когда я победил Эревфалиона. Вот это был богатырь! Что там Гектор! Сейчас таких нет. Доспехи у него были те, что сам Арейфоой носил, который всё время палицей воевал. Не признавал, то есть, другого оружия. И палица у него была не простая — железная. Такую ничем не перебьёшь. Железное оружие даже боги всемогущие себе не все могут позволить. Так Ликург, значит, его в узком проходе подстерёг, где тот палицей размахнуться не мог, и пику ему в пузо всадил. А доспехи потом Эревфалиону подарил. Так вот, с ним никто на бой выйти не решался, а я…

— Молодец, старик! — сказал Агамемнон, хлопнув Нестора по плечу. — Велите виночерпиям поднести по кубку его отважным бойцам.

Теперь уже он беседовал с Одиссеем.

— Что, Лаэртович, трепещешь, небось? Это тебе не козни строить. Тут по-честному воевать придётся.

— Знаешь что, Атреевич!..

— Знаю, Одиссей. Шучу я. На войне без хорошей шутки далеко не уйдёшь! Шутка, она и трусов храбрецами делает, а смелый после хорошей шутки любого врага одолеет.

Теперь Агамемнон добрался и до Диомеда.

— Что, Тидеич, стоишь как сверчок сушёный?! — весело сказал он. — Я твоего отца не знал, но слыхал, что он героем был отменнейшим. Мне рассказывали, как он ходил войной на семивратные Фивы. Там его в засаде пятьдесят воинов подстерегли, так он их всех до одного перебил. Куда уж тебе до него! Ты только языком болтать умеешь.

Эти слова возмутили Сфенела — боевого друга Диомеда.

— Ерунды не говори, Атреевич! Будто сам не знаешь, как оно на самом деле было. Наши отцы хотели нахрапом Фивы взять и пролетели со свистом. А мы потом Фивы с меньшим войском взяли. Так что это мы настоящие герои, а не наши отцы!

— Не обращай внимания, — остановил своего горячего друга Диомед. — Командир проводит среди нас воспитательную работу в целях повышения и углубления. Так, Агамемнон?

— Так. А то что вы стоите тут как на поминках? В бой надо весело идти, как на праздник. Эй, виночерпии!

«На праздник так на праздник», — проворчал Диомед.