Леонид Сурин – Учитель из Юрюзани (страница 2)
Однажды он спросил ее:
— А кем ты хочешь быть, Наташа?..
Девочка не задумываясь ответила:
— Учительницей!.. Чтобы учить детей, как вы…
Михаил Андреевич с отеческой любовью читал и перечитывал сочинение Наташи. Как всегда, оно было написано безукоризненно и поражало глубиной мысли и ясностью изложения. А ведь это та самая Наташа Комина, у которой в семье никогда не было никаких книг, кроме псалтыря. По этому псалтырю, задолго до школы, ее научил читать старший брат, сам с грехом пополам разбиравший книжную премудрость.
— Молодец, Наташа! — вслух произнес Михаил Андреевич, дочитав последнюю страницу ее сочинения.
III
Пришла весна! Огромный голубой купол неба повис над землей. Горячие лучи солнца растопили снег на полях, и он бежал мутными потоками в грозно ревущий Ик. Ожил, наполнился птичьим гомоном старый сосновый бор возле села; зазеленела на оттаявшей земле молодая трава. В глубине оврагов, не умолкая ни днем, ни ночью, звенели ручьи, неся талую весеннюю воду с высоких гор.
Солнечным воскресным утром Михаил Андреевич вышел на крыльцо. С наслаждением вздохнул он чистый прохладный воздух, посмотрел вокруг, и в памяти невольно возникли чудесные пушкинские строки:
— Сквозь сон встречает утро года, — повторил учитель, чувствуя, как все его существо заполнило легкое радостное чувство. Чувство это еще больше усилилось, когда он увидел мальчиков и девочек, веселой гурьбой направлявшихся к школе. В руках у ребят были лопаты и заступы. Михаил Андреевич сегодня с раннего утра собрался вместе с детьми заняться посадкой большого сада возле школы. Когда сад разрастется, он будет украшением села. Кроме того, работа в саду — лучшие уроки природоведения: дети лучше усвоят учебный материал, расширят и углубят свои знания.
Вместе с учителем шумная ватага ребят отправилась в лес за саженцами и к обеду возвратилась к школе, неся с собой тонкие молодые деревца, на которых уже набухли почки.
Здесь были дикая яблоня и вишня, кусты сирени и черемухи.
Весело и дружно принялись школьники за работу, то и дело подбегая к учителю за советом. А он ходил от одной группы детей к другой, наблюдал за работой и с наслаждением прислушивался к звонким детским голосам.
Наташа Комина наклонилась над ямкой, бережно расправила корни маленькой рябины и весело крикнула:
— Михаил Андреевич, я засыпать буду!
— Ну, что ж, засыпай, — улыбнулся учитель, невольно любуясь раскрасневшимся, похорошевшим личиком девочки.
Наташа забросала ямку землей, осторожно, чтобы не повредить тонкий нежный ствол деревца, притоптала землю вокруг него и тихо шепнула:
— Расти, моя рябинка, большая-большая! До самого неба…
С этого дня крестьяне каждое утро видели учителя в школьном саду то вместе с детьми, то одного. Все свободное время он отдавал уходу за деревцами, и к средине лета возле здания школы зазеленели деревья.
IV
Как только кончились полевые работы и у крестьян выдалось, наконец, свободное время, Михаил Андреевич начал заниматься со взрослыми в воскресной школе.
Каждое воскресенье, когда над селом спускались сумерки, шли мужики в школу, садились за парты в маленьком классе, и без того тесная комнатка становилась еще теснее.
Много нового узнавали корлыхановские крестьяне на этих занятиях. Имена Пушкина, Некрасова, Тургенева и Толстого стали близкими и дорогими огрубевшим в непосильной работе мужикам. Однажды зимой учитель читал роман Толстого «Воскресенье». Читая, он видел, как волнует этих простых людей печальная судьба Катерины, мастерски нарисованная великим писателем, как возмущает их комедия царского правосудия.
Вот и сегодня, едва началось чтение, как в классе воцарилась напряженная тишина. Перелистывая страницы, учитель вглядывался в лица слушателей и видел, как по мере развертывания событий в романе, нарастает их возмущение.
На передней парте сидел молодой крестьянин Гаврила Патраков. Подавшись вперед, он неотрывно смотрел в лицо учителю, до боли сжав натруженными тяжелым трудом руками край скамьи. На соседней парте сидела мать Наташи Коминой. На ее глаза то и дело навертывались слезы, и она вытирала их концом платка. Рядом, опустив голову, застыл ее муж Роман. Возле печи примостились три мужика из Ногушей — деревни, расположенной по соседству с Корлыхановым. Десятки горящих глаз глядели на учителя, и он знал, что чтение находит такой горячий отклик в сердцах слушателей не только Потому, что их волнует судьба Катюши Масловой — героини романа, но и потому, что собственная их жизнь тоже тяжела и безрадостна…
Давно кончилось чтение, а в школе все еще стояла тишина. В суровом молчании расходились крестьяне по домам.
Последним уходил Гаврила Патраков. Подойдя к учителю и прижав к груди узловатые мозолистые руки, он задыхающимся топотом спросил:
— Как жить дальше, Андреич?.. Неужто вот так и терпеть нашу собачью жизнь?
— Нет, терпеньем ничего не добьешься, — ответил учитель и, взяв Гаврилу за плечи, глядя ему прямо в глаза, твердо добавил: — Надо бороться!..
— Бороться? За что?! — хрипло выкрикнул Гаврила и услышал, как учитель спокойно и уверенно сказал:
— За счастливую, справедливую жизнь!
V
Прошло шесть лет с того дня, как учитель появился в Корлыханове. За эти годы он крепко сдружился с крестьянами и полюбил их искренней горячей любовью. Местное население платило за эту любовь глубоким уважением и привязанностью.
Правда, корлыхановские богатеи, член земской управы и исправник не любили учителя и открыто поговаривали между собой, что учитель — «крамольник», что не мешало бы получше за ним «присматриваться». Но все это не могло сравниться с той острой ненавистью, которую питал к учителю корлыхановский священник отец Владимир.
Началось все это три года тому назад, на пасхальной неделе. Отец Владимир, окончив богослужение и сняв ризу, собирался идти домой, заранее предвкушая наслаждение, которое доставят ему любимый графинчик с вином и обильная закуска, приготовленная умелыми руками попадьи.
Но едва отец Владимир вышел на церковную паперть, к нему подошел Гаврила Патраков и, испытующе глядя на священника, спросил:
— А отчего это, батюшка, молонья на небе бывает и гром?..
— От бога, сын мой, от бога, — добродушно ответил отец Владимир, торопясь поскорее пройти мимо.
— Так от бога, значит? — сомневаясь в истинности сказанных отцом Владимиром слов, задумчиво проговорил Гаврила. — А нам в воскресной школе учитель говорил, что это все от лектричества. Это, говорит, — все природа…
По тому, как были сказаны эти слова, было ясно, что вопрос этот мучил Гаврилу уже не один день. Отец Владимир так ошалело взглянул на Гаврилу, что, казалось, будто тот задал ему не вопрос, а ударил обухом по затылку. Побагровев и затопав ногами, священник закричал, брызгая слюной:
— А-а-а, сатанинских речей наслушался!.. Нехристь, ты!.. Нехристь!..
— Да что вы, батюшка? — изумленно попятился от него Гаврила.
— Молчи! — истерически взвизгнул отец Владимир. — Ты… ты — дурак, а учитель твой — пособник дьявола!..
После этого отец Владимир пользовался каждым случаем, чтобы высказать свою неприязнь к учителю, но на большее почему-то не решался. Когда же он заметил, что кое-кто из крестьян с большей охотою идут в воскресную школу, нежели в церковь, то решился на неприятный для себя разговор, дабы образумить, наконец, «крамольника» и наставить его на путь истинный.
Михаил Андреевич сидел в своей маленькой комнатке при школе и, как всегда, проверял тетради. Кто-то осторожно постучал и, не дожидаясь приглашения, открыл дверь.
Учитель поднял голову. На пороге стоял отец Владимир и елейно улыбался.
— Мир дому сему, — почему-то нараспев точно в церкви проговорил он. — Не ждали гостя в сей поздний час? А я шел мимо… Дай, думаю, зайду, проведаю нашего Михаила Андреевича…
Лицо отца Владимира снова осветилось слащавой улыбкой.
«Чего ему надобно от меня? Зачем пожаловала эта старая лиса?» — с неприязнью подумал учитель и, не слишком любезно указав на стул, сказал:
— Прошу.
Отец Владимир осторожно сел на краешек стула с таким видом, точно стул каждую секунду мог под ним взорваться, и сложил на животе пухлые белые руки.
— М-м-да… — протянул он, снова изобразив на лице вкрадчивую, иезуитскую улыбочку. — Так вот, значит, шел я мимо и решил зайти поговорить о том, о сем. Может быть, думаю, мой жизненный опыт, мой трезвый ум окажут пользу нашему Михаилу Андреевичу. Дам, думаю, я ему в некотором роде совет.
— Совет? — насмешливо спросил учитель. — Какой же совет вы хотите дать мне, батюшка?
Но отец Владимир не ответил на вопрос, точно и не слыхал его.
— А что, верно это, будто вы читаете нашим мужичкам сочинения графа Толстого? — спросил он.
— Да, я читал, — спокойно ответил учитель.
— Ай-яй-яй! — неодобрительно покачал головой отец Владимир. — Мерзкие писания отлученного от церкви вольнодумца, коему мы провозглашаем анафему во храме божием! Нехорошо, нехорошо!
— Я читаю крестьянам книги, дозволенные цензурой, — хмуро сказал учитель, с трудом подавляя в себе острое желание схватить священника за шиворот и выбросить за дверь.