Леонид ШУР – ПОПОЧАСЫ (страница 9)

Грета отодвинулась от стола.

Бегемотова прыгнула через стол на Кащенко, обе свалились на пол и давай кататься.

— Идите в баню! — взревел Берлага и растащил их.

— Да уж, а мы тут пашем! — поднялся Попович. — Счастливый Илья. Ни отчётов, ни совещаний. Может, он умный, а мы так, присутствуем.

Все посмотрели на всех.

— Что расселись, бездельники? Идите и трудитесь. Покиньте мой кабинет. Вон отсюда!!!

Никто не сдвинулся с места.

— Вы все мне снитесь. Иногда по отдельности, иногда хором, — Попович опустился в кресло.

***

Попович закрыл глаза, задремал и оказался в чистом поле на сером коне. В кольчуге и с двумя мечами в руках. Ветер выл, дождь барабанил.

Напротив Змей о трёх головах угрожал: «Армен вас всех продаст и купит!»

Чешуя красная, как пиджак Тугарина.

Алёша Попович рубанул левую голову. Упала, посыпались рубли металлические. Рубанул правую — взлетели бумажки с кляксами.

Центральная голова с золотой цепью на шее захохотала и прошипела голосом Армена: «А это не моё! Это народное! Получи попочасы!»

***

Попович открыл глаза. В кабинете тихо. Левша ушел. Алексей Никитич посмотрел на прибор, кажущийся железным зверем, поёжился. Пролетело несколько минут или лет.

Внезапно Попович схватился за живот и побежал в туалет. Стащил брюки, сел на унитаз и уставился в кафельную стену, где под надписью «ФАК» скрещивались два меча. Сердце колотилось. Он кряхтел, переминался, наклонялся — ничего. Попович просидел так полчаса. В тишине услышал, как в коридоре легко прошмыгнула Лидочка. А он сидит здесь.

— Полжизни на одном месте, — простонал он. — И всё. Остановка. Бюрократический запор. Не управился.

Он тяжело поднялся и натянул брюки. Ноги не сгибались. Сделал шаг — колени хрустнули— как сухой лист, в котором ещё осталась осень. Второй — ступни не чувствовали пола. Схватился за косяк.

Перед умывальником остановился, посмотрел в зеркало. Оттуда смотрел неудачник. Усталый старик с обвисшими щеками. Он понял: с кресла уже не встанет. Не потому что не может. Потому что не хочет. Сиденье — удобное. Бумага тёплая. Ложь родная. Посмотрел на свои пальцы. Они не дрожали.

Плеснул в лицо холодной водой. Вода попала на очки. Мир поплыл.

— Нельзя, — прошептал он в мокрое стекло своему отражению. — Нельзя всю жизнь тратить на эти попочасы. Снял очки, протёр их рукавом. Мир стал чётким и жестоким. — Надо получать другие. Не бумажные. Живые.

Вышел из туалета. В коридоре было тихо, но за мутным окном уже начиналось.

В марте 2000-го грачи вернулись, как и обещали календари, но асфальт всё ещё держал наледь.

Крики грачей пробивались сквозь двойные рамы. Они требовали полноценной весны, а он только что пытался заставить себя жить легко и свободно, но не смог.

***

Вечером — планерка по грачам. Старушка Клюшкина звонила и жаловалась на загаженные тополя.

— Мы Чистоплюйск, а не Грязноплюйск, — открыл Попович. — Чистота начинается с отчётов. Если написано «чисто» — значит, чисто. Даже если грязь.

Все закивали.

Кузнецов сказал: «Алексей Никитич, вы сидите криво».

Попович съехал на левый бок кресла. Попытался выпрямиться — не смог. Встал — пошёл ровно. Сел — снова криво. Уже на правый бок.

За окном грач каркнул и улетел.

Попович вздохнул, оглядел притихших чиновников.

— Знаете, в чем разница между нашим совещанием и похоронами? На похоронах хотя бы покойник есть. А у нас — одни присутствующие.

За столом засмеялись.

Бегемотова зачитала решение в протокол: «Проведено орнитологическое мероприятие. Благодаря слаженной работе властей грачи прилетели, весну принесли. Претензий у грачей нет».

Попович подписал, глянул в окно — грачи орали, как резаные. Грета положила бумагу в папку. Все вышли на цыпочках.

Он встал и забежал в туалет. Стоял над писсуаром, смотрел на струйку. «Время утекает, — подумал он. — А я стою и считаю капли».

Подошёл к умывальнику. Глянул в зеркало. Отражение стояло ровно. Он выпрямился — отражение съехало. Он зажмурился и долго стоял, не открывая.

Потом открыл глаза, тряхнул головой и вышел.

***

На следующий день в 9:15 в управе раздался женский плач. Это была молодая уборщица из архива. Её только что уволила Бегемотова за то, что она выбросила ветхий архивный акт, который должен был храниться вечно.

Попович вышел в коридор, посмотрел на плачущую девушку, потом на строгую тётю Зину и поднёс указательный палец к губам: «Граждане, тише — соблюдайте регламент. Идёт заседание». Вернулся в зал.

Низкорослый чернобородый бизнесмен Армен в красном пиджаке с пуговицами под золото не прерывался: «Инвесторы в Чистоплюйск идти не хотят, а цены на стройку выросли, пришлось влезть в долги, поэтому и задержал уплату налогов».

— Ты, Армен, как ёлка, — скривился Попович. — Раз в год украшаешь город, а потом исчезаешь. Платишь налоги, когда хочешь, но никогда — вовремя.

— Зачем Вы, Алексей Никитич, меня опять обижаете? Поступит оплата на следующей неделе. Рассчитаюсь с казной, а потом и новогодние украшения куплю, которые просите.

— Мы не просим, мы предлагаем. Так, что отказаться нельзя. Тогда уже и ёлку из лесу привези, на площади посадим. А то каждый раз новую — накладно.

— Спасибо за Вашу доброту. Не забуду.

— Не паясничай, Армен. Присаживайся, пока не посадили. Что у нас дальше по повестке? Берлага, доложи о предварительных итогах года.

Ветер открыл окно. Бумаги зашелестели и разлетелись по кабинету.

Грета встала и закрыла окно за спиной. Кащенко, Бегемотова и Лысенко собрали бумаги и положили на стол.

Степан Степаныч медленно вышел к трибуне и стал бубнить по всем статьям доходов и расходов бюджета. Через пять минут Иванюк тихонько засопел.

Когда остальные присутствующие начали дремать, в зале раздался звонкий «чпок!». Это Попович открыл баночку «Неженки». Зачерпнул ложечкой яблочное пюре, закатил глаза, облизал крышечку. Стеклотару спрятал в ящик — жене для рассады.

«Вот это — благодать. А не совещание. Жалко только, что бюджет всё равно дефицитный».

Кащенко встала и огласила резолюцию «С целью повышения благосостояния Чистоплюйска сочетать поддержку предпринимательства с государственным прессингом. Объявить благодарность Тугарину А.П. за усилия по привлечению инвестиций. Проверить городские ларьки на предмет законодательства». Все разошлись.

***

Через полчаса вошла Лидочка с чаем. Сообщила: в связи с участием в других заседаниях заседание по благоустройству набережной отменяется.

Неожиданно график показал +42 часа.

Попович проверил и засмеялся: «Что ты творишь: этих часов не было!».

Он сунул в щель пустой лист. Прибор выплюнул обратно. На листе стояла дата отменённого заседания и время: 12:00–13:00.

Попович сел. Посмотрел на прибор. Тот не двигался.

— Ты их посчитал? — спросил он.

Красная линия дёрнулась, будто спросонья, и замерла.

Попович вдруг понял: прибору всё равно, состоялось заседание или нет. Если написано — значит, сделано. Если было — значит, будет всегда.

Он засмеялся: «Ага, тебе всё равно!»